Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 10

Полицейский смотрит на меня внимательнее.

Потом кивает.

— Пишите.

Пишу.

Рука устала, спина ноет, глаза режет. Но я пишу аккуратно. Фамилии, даты, время, суммы, названия компаний. ООО «СоколФуд» выглядит на бумаге особенно мерзко. Вроде бы всего название, а уже хочется вымыть руки.

Когда полиция уезжает, на часах половина первого.

Я остаюсь в кабинете. Андрей рядом.

Пекарня тихая. Ночная. Витрина темная, стулья подняты, за окном редкие машины. На столе лежит копия заявления, визитка участкового, моя сумка, телефон, записка Олега в файле. Блокнота нет.

Вот теперь накатывает.

Не слезами. Я даже плакать не могу. Внутри болит тупо, низко, тяжело. Как после удара, который сначала не почувствовал.

— Он забрал мой блокнот, — говорю.

— Мы вернем.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю, что это не только рецепты.

Я смотрю на него.

И снова это неприятное чувство: он слишком быстро понимает. Без объяснений. Без лекций. Без «ну перепишешь». Просто понимает, что человек может вынести не вещь, а кусок жизни.

— Я была дурой, Андрей?

— Нет.

— Была. Не юридически. По-женски. Жила с мужчиной двадцать два года и думала, что если я честно работаю, держу дом, расту дочь, не изменяю, не вытаскиваю из бизнеса деньги, то со мной тоже будут честно.

— Это не глупость.

— А что?

— Вера в нормальность.

Я усмехаюсь.

— Дорогая вера. Три миллиона двести, папка документов и блокнот.

Андрей садится на стул напротив.

Не подходит ближе. Не обнимает. И правильно. Если он сейчас обнимет, я могу не выдержать. А мне еще домой ехать, сменить замки, написать дочери и утром открыть пекарню. У меня нет роскоши развалиться красиво.

— Марина, — говорит он. — Завтра с утра ты открываешь пекарню?

— Да.

— Хорошо. Покажи им, что он не остановил работу.

— Ты сейчас мотивируешь меня выпекать назло?

— Да.

— У тебя странные методы поддержки.

— Рабочие.

Я смотрю на него и вдруг устаю сопротивляться каждому слову. Не ему. Себе. Эта вечная стойка: не помогайте, я сама, не подходите, не надо, не смотрите так, я справлюсь. Я справлюсь. Это правда. Но иногда можно принять стакан воды, номер юриста, присутствие свидетеля у двери и фразу, которая не требует оплаты.

— Спасибо, — говорю.

Он не отвечает сразу.

— Пожалуйста.

Не «не за что». Не «ерунда». Пожалуйста. Принял. И это тоже почему-то важно.

Телефон вибрирует.

Олег.

Я смотрю на экран.

Андрей тоже видит.

— Запись, — говорит он.

Я включаю запись и принимаю вызов.

— Да.

— Ты была в пекарне, — говорит Олег без приветствия.

— Была.

— С Лавровым?

— С свидетелем.

— Ты совсем с ума сошла? Полицию вызвала?

— Да.

Он резко выдыхает.

— Марина, ты не понимаешь, во что лезешь.

— Понимаю. В документы, которые ты украл из моего сейфа.

— Я ничего не крал. Это общий бизнес.

— Вероника тоже общий бизнес?

Пауза.

— Не трогай ее.

Вот она. Настоящая реакция. Не «я не брал». Не «объясню». А «не трогай ее». Хорошо, Олег. Спасибо за очередную честность.

— Верни документы, блокнот и флешку, — говорю. — Завтра до десяти утра. Через юриста. И три миллиона двести на счет.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Ошибаешься. Я как раз в том положении. С заявлением, видео и платежкой.

Он молчит.

Потом говорит тихо:

— Ты пожалеешь, что впустила Лаврова в нашу жизнь.

Я смотрю на Андрея.

Он сидит напротив, взгляд темный, лицо спокойное. На столе между нами лежит записка Олега. За дверью моя пекарня. В телефоне запись. В голове впервые за день становится очень ясно.

— Нет, Олег, — говорю. — Я жалею, что слишком долго держала в ней тебя.

И отключаюсь.

На секунду становится тихо.

А потом Андрей встает, подходит к окну кабинета и смотрит в темный зал.

— Он не остановится, — говорит.

— Знаю.

— Вероника тоже.

— Знаю.

— Тогда завтра начнем раньше.

Я поднимаю глаза.

— Мы?

Он поворачивается.

— Ты можешь сказать нет.

Могу.

И надо бы. Из принципа, из осторожности, из старого страха, что помощь потом предъявят счетом. Но вместо этого я смотрю на пустой сейф, на заявление полиции, на телефон, где только что Олег угрожал мне Лавровым, и думаю, что иногда слово «мы» звучит опасно, а иногда — полезно. Главное, кто его произносит и с каким правом.

— Завтра в шесть, — говорю. — Пекарня открывается в семь.

— Буду.

— Не опаздывай. Я не люблю непунктуальных мужчин.

— Запомню.

Он берет со стола пакет с багетом, который так и пролежал весь день свидетелем нашего безобразия, и протягивает мне.

— Возьми домой. Ты сегодня не ужинала.

Я смотрю на багет.

Потом на него.

— Ты следил, ела я или нет?

— Это было несложно. Ты весь день либо ругалась, либо звонила, либо оформляла войну.

— Войну не оформляют. Ее начинают.

— У тебя сегодня все по документам.

И вот тут я снова улыбаюсь. Устало. Криво. Но улыбаюсь.

— Завтра в шесть, Лавров.

— Завтра в шесть, Марина.

Дома я меняю замки.

Не сама, конечно. В два ночи самостоятельность хороша в теории, а на практике есть круглосуточная служба. Мастер приезжает с видом человека, которому уже все равно, кого и от кого запирают. За наличные он меняет личинку, дает мне три новых ключа и чек. Я фотографирую чек. Теперь, видимо, буду фотографировать вообще все, включая хлеб.

Олег приезжает в три десять.

Я вижу его через камеру у двери.

Он стоит на площадке, злой, помятый, с телефоном в руке.

— Марина, открой.

Не открываю.

Запись включена.

— Это мой дом, — говорит он в дверь.

— Сегодня нет, — отвечаю через домофон. — Завтра через юристов.

— Ты пожалеешь.

— Записываю.

Он бьет ладонью по двери.

Не сильно. Но достаточно, чтобы где-то внутри меня старый страх поднял голову. Я стою в коридоре, босая, в пальто поверх домашней одежды, с телефоном в руке, и вдруг понимаю: этот страх я больше не буду кормить. Он долго жил во мне бесплатно. Хватит.

— Олег, — говорю. — Еще один удар — вызываю полицию второй раз за ночь.

Он тяжело дышит.

Потом тихо произносит:

— Лавров тебя не спасет.

Я смотрю на закрытую дверь.

— Мне не нужен спасатель. Мне нужен адвокат. И он у меня уже есть.

Олег уходит через пять минут.

Я не ложусь.

В четыре двадцать приходит сообщение от неизвестного номера.

Открываю.

Фото.

Мой коричневый блокнот с рецептами лежит на столе. Рядом женская рука с идеальным маникюром и чашка кофе. Под фото подпись:

«Марина Викторовна, вы зря воюете. Некоторые рецепты давно пора обновить».

Фото я рассматриваю долго.

Не потому, что там есть что рассматривать. Коричневый блокнот, чужая женская рука с аккуратным маникюром, чашка кофе, край стола. Никакой художественной ценности. Зато доказательная — приличная. Если Вероника хотела просто меня уколоть, то сделала это с размахом и подписью под собственным участием. Люблю, когда люди сами собирают материалы для юриста. В такие моменты даже злиться удобнее.

«Марина Викторовна, вы зря воюете. Некоторые рецепты давно пора обновить».

Обновить.

Мой блокнот.

Мои рецепты.

Мою пекарню.

Мою жизнь, видимо, тоже. Очень заботливая девочка. Пришла, посмотрела на двадцать два года моего брака, на дело, которое я поднимала руками, на дочь, которая выросла между кассой, школой и нашими вечными семейными «потом поговорим», и решила, что всё это пора обновить. Молодость вообще опасная штука, если в комплекте идут наглость, чужой муж и доступ к служебному входу.

Я сохраняю фото. Делаю скриншот. Пересылаю Петру Аркадьевичу, Наталье Петровне и Андрею. На секунду замираю перед последним контактом, потому что сейчас четыре двадцать утра, а я уже и так втянула Лаврова во все, во что можно было втянуть приличного мужчину за сутки. С другой стороны, он сам сказал: «Завтра в шесть». А сейчас по меркам пекарни уже не ночь, а ранняя деловая истерика.