Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 19

— Андрей.

— Марина, ночь, Олег злой, Вероника с твоим блокнотом, у тебя сменены замки. Я подожду, пока ты сядешь в такси. Это не нарушение независимости, это здравый смысл.

— У тебя здравый смысл слишком настойчивый.

— Да.

Я устало сажусь за ближайший стол.

— Мне надо еще написать Алисе, проверить поставку на завтра и отправить Петру Аркадьевичу скрины поста.

— Сначала еда.

— Опять?

— Опять.

— Ты за сутки накормил меня чаще, чем муж за последний год.

Слова вылетают сами.

И повисают между нами.

Не то чтобы Олег вообще меня не кормил. Покупал ужины, заказывал доставку, водил в рестораны на даты, которые считал важными. Но накормить — это не просто оплатить счет. Это заметить, что женщина с утра на ногах и у нее руки холодные от усталости. Заметить и не сделать из этого подвиг.

Андрей смотрит на меня долго.

— Я могу делать это чаще, — говорит он.

Голос ниже. Тише. В зале никого нет, и от этого каждая фраза ложится прямо под кожу.

— Не надо сейчас.

— Хорошо.

— Ты слишком быстро соглашаешься.

— Я не хочу брать у тебя то, что ты не даешь.

Вот оно.

Простое.

Опасное.

Я поднимаю на него глаза. Он стоит по другую сторону стола. Между нами поднос с двумя оставшимися пирожками, закрытая касса и весь мой развалившийся брак. Очень романтичное место для разговора о том, кто что не берет.

— А что хочешь? — спрашиваю я.

Не надо было.

Совсем не надо.

Но вопрос уже вышел, и обратно его не затолкать. В сорок пять пора отвечать за свои вопросы, даже если они задаются от усталости, злости и желания почувствовать себя не только женщиной с юристом.

Андрей медленно обходит стол.

Останавливается рядом. Не касается. Просто стоит достаточно близко, чтобы я почувствовала его тепло и запах — дорогой парфюм, кофе, холодная улица. У Олега в последние годы парфюм был резкий, чужой, слишком новый. У Андрея запах не кричит. Он просто есть. И от него внутри становится неспокойно.

— Тебя, — говорит он.

Одно слово.

Без улыбки.

Без игры.

У меня пересыхает во рту.

— Андрей.

— Я знаю. Не сейчас. Не так. Не потому, что тебе больно, и не потому, что я оказался рядом в удобный момент. Но ты спросила.

— Ты мог соврать.

— Не тебе.

Пауза становится плотной. Слишком. В пустой пекарне слышно, как за стеной гудит холодильник, как где-то на кухне капает вода из крана, как на улице проходит машина. И как я дышу. Тоже слышно. Неприятно.

— Я замужем, — говорю.

— По документам.

— Это важно.

— Да.

— Я не хочу быть женщиной, которая из одного брака падает в руки другого мужчины.

— Тогда не падай.

Он наклоняется ближе. Не сильно. Достаточно, чтобы я поняла: если захочу, могу коснуться. Если не захочу — он не двинется.

— Иди, когда сама решишь.

У меня внутри все сжимается.

Не от страха.

От желания сделать шаг.

Я не делаю.

Потому что сегодня был пост, Олег, деньги, блокнот, презентация, банк, клиенты, звонок Алисы. Потому что я держусь на последнем приличном слое самоконтроля. Потому что если сейчас коснусь Андрея, то это будет не только про желание. Там будет усталость, злость, благодарность, месть Олегу, голод по нормальному мужскому взгляду. Слишком много примесей. А я не хочу давать ему грязную смесь вместо себя.

— Не сегодня, — говорю.

Он выпрямляется.

Сразу.

— Хорошо.

И все.

Без обиды. Без давления. Без «я же вижу, ты хочешь». Хотя видит. Конечно, видит. У меня лицо взрослой женщины, а не каменная стена.

— Ты невозможный, — говорю.

— Ты уже говорила?

— Нет. Но чувствую, буду.

Он улыбается. Коротко.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Алисы:

«Мам, я завтра приеду не одна. Со мной будет человек, который кое-что знает про Веронику. Не ругайся. Это важно».

Я читаю.

Потом перечитываю.

Внутри снова собирается напряжение.

Андрей смотрит на мое лицо.

— Что?

Я протягиваю ему телефон.

Он читает.

— Кто с ней?

— Понятия не имею.

Следом приходит еще одно сообщение.

«И да. Папа не должен знать. Вообще».

На сообщение Алисы я смотрю дольше, чем надо.

«Мам, я завтра приеду не одна. Со мной будет человек, который кое-что знает про Веронику. Не ругайся. Это важно».

И следом:

«И да. Папа не должен знать. Вообще».

Вот теперь день можно считать завершенным. Не потому, что закончились события. Они, судя по всему, только сняли пальто и удобно устроились в моей жизни. Просто мозг уже перестал удивляться. Утром муж вывел деньги, днем любовница попыталась украсть мою пекарню через презентацию, вечером меня уволили из собственного аккаунта, а на ночь взрослая дочь везет неизвестного человека с информацией о Веронике. Нормальная пятница. Осталось, чтобы Нина Павловна оказалась тайным агентом налоговой, и картина будет полной.

— Алиса приезжает завтра, — говорю я, забирая телефон у Андрея. — С кем-то, кто знает Веронику.

— Она написала, кто именно?

— Нет.

— Спросишь?

— Уже.

Пишу дочери:

«Кто этот человек?»

Ответ приходит быстро.

«Приеду — расскажу. По телефону нельзя. Мам, пожалуйста, просто доверься мне один раз без допроса».

Я читаю и чувствую неприятный укол. Без допроса. Значит, моя дочь уже заранее готовится обороняться от меня. Прекрасно. Еще вчера я думала, что главная проблема в том, как объяснить ей развод. Сегодня она сама везет мне свидетеля и просит не сообщать отцу. Девятнадцать лет. Взрослая. Да. Но когда ребенок начинает включаться в войну родителей, у матери внутри сразу поднимается не гордость, а желание закрыть его собой, документами, дверью и, если понадобится, противнем.

Пишу:

«Хорошо. Я не скажу папе. Но ты едешь осторожно, скидываешь номер поезда и фамилию человека, который будет с тобой».

Ответ:

«Поезд 042, вагон 8. Человек — Ксения Романова. Ей 27. Она бывшая сотрудница Вероники. Больше не спрашивай. Я спать».

Спать она, конечно, не будет. Я свою дочь знаю. Сейчас ляжет, уставится в потолок и будет строить из себя взрослую женщину, которой не страшно. Тоже наследственное. У нас по женской линии, видимо, вместо нормальной нервной системы стоит программа «держись, пока не отвалится ручка».

— Ксения Романова, — говорю я.

Андрей достает телефон.

— Посмотрим.

— Нет.

Он поднимает глаза.

— Почему?

— Потому что дочь просила довериться. И потому что я не хочу превращать ее приезд в оперативную разработку. Завтра встретим, посадим, напоим чаем и узнаем.

— Хорошо.

— Ты снова слишком быстро согласился.

— Я умею слушать.

— Очень раздражающая черта.

— Список растет.

Он смотрит на меня так, что я на секунду забываю, зачем держу телефон. Пустая пекарня, закрытая касса, запах корицы, усталость в спине и мужчина, который двадцать пять лет держал свое чувство где-то внутри, а теперь стоит рядом и не прячет его. Не выплескивает. Не давит. Но и не прячет.

От этого опаснее.

Если мужчина просто лезет, его можно остановить. Если мужчина стоит рядом, кормит тебя пирожками, возит в банк, молчит там, где другой бы орал, и говорит «хочу тебя» так спокойно, что у тебя внутри сдвигается что-то давно не тронутое, с этим уже сложнее. Потому что проблема не только в нем. Проблема в том, что я слышу. И хочу слышать еще.

— Мне домой, — говорю.

— Такси?

— Да.

Он достает телефон.

— Я вызову.

— Я сама.

— Вызови сама. Я проверю, чтобы номер машины совпал.

Я смотрю на него.

— Ты понимаешь, что это звучит как забота с элементами диктатуры?

— Забота. Диктатуру оставим Олегу, у него опыт.

Вот тут я усмехаюсь. Усталость давит на плечи, но эта фраза все-таки пробивает. Не смехом до слез, не облегчением, просто дает секунду воздуха.