Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 18

Он поднимается медленно.

— У меня нет предписания входить.

— У вас есть книга. — Я встаю следом и протягиваю её ему. — Вот доказательство, которое требовал Совет. Оно у вас в руках. Езжайте к королевскому дознавателю и берите предписание.

— Три дня туда, три обратно. — Он смотрит на полог. — За шесть дней они успеют вывезти всех.

— Не успеют. — Я слышу собственный голос и не узнаю его: он звучит спокойно. — Потому что все шесть дней у ворот будет стоять ваша гвардия. А я останусь с ней.

Ксаэн застывает.

— Нет.

— Я остаюсь.

— Виенна. — Он делает шаг ко мне. — Вэйран знает, что книгу взяла ты. Он в двух днях пути. Если ты останешься здесь, он приедет сюда.

— Знаю. — Я не отступаю. — Поэтому вы должны вернуться быстрее, чем он.

Глава 20. Шесть дней у стены

Он уезжает на рассвете.

Я стою у шатра и смотрю, как он поднимается в небо: тёмно-серый, дымчатый, огромный. Снег под ударами крыльев взлетает и долго не оседает. Перед этим он не сказал мне ни слова о том, чтобы я береглась.

Он просто снял с пояса нож — короткий, тяжёлый, в простых ножнах — и вложил мне в руку.

— Возьми.

— У меня есть зубило.

— Возьми нож, Виенна.

Я взяла.

Первый день проходит тихо.

Ворота Обители заперты. На стене изредка появляются серые фигурки и тут же исчезают. Гвардейцы Аргалла стоят на снегу двумя рядами и не двигаются с места, потому что таков приказ.

Мы никого не впускаем и никого не выпускаем. Мы просто стоим и смотрим. К вечеру на стену выходит настоятельница. Я узнаю её сразу — по тому, как она держит руки, сложенные на животе.

— Кто у вас теперь старший? — кричит она вниз.

Я выхожу вперёд.

Она щурится. Долго смотрит.

А потом улыбается.

— А, — говорит она. — Наша беглянка.

— Здравствуйте, матушка.

— Обстриглась. — Она разглядывает меня сверху. — И в мужском ходишь. Скажи мне, дитя, ты вообще женщина?

Гвардеец рядом со мной делает шаг вперёд. Я останавливаю его рукой.

— Как там Ниса, матушка? — спрашиваю я.

Улыбка у настоятельницы не меняется ни на волос.

— Кто?

— Ниса. Тонкая, светлая. Три зимы у вас. Опекун перестал платить.

— У нас нет имён, — говорит настоятельница. — У нас все послушницы.

Она поворачивается уходить и уже на середине стены оборачивается.

— А ты не стой на морозе, дитя. Простудишься.

На второй день начинают возить дрова. Я замечаю это первой: телега подъезжает к воротам, ворота приоткрываются ровно настолько, чтобы принять поленья, и снова закрываются.

Гвардейцы пропускают. Дрова — не человек, дрова возить не запрещено.

Я иду к телеге.

— Куда столько? — спрашиваю у возчика, деревенского мужика с обмороженным носом.

— Мне почём знать. Велено — вожу.

— Сколько уже свёз?

— Пятую нынче.

Пять телег дров за два дня. В Обители сорок келий и две печи. Я мыла там полы, я знаю: топят раз в сутки, экономят, и в кельях к утру вода в кружке подёргивается коркой.

Пять телег за два дня.

Думай, Виенна.

Столько дров не нужно, чтобы согреться. Столько дров нужно, чтобы сжечь.

— Что горит в Обители? — спрашиваю я возчика.

Он отводит глаза.

— Дым идёт из трубы северной башни, — говорит он, помолчав. — Второй день. Чёрный дым, госпожа. И воняет.

Северная башня. Там нет ни кухни, ни печей.

Там архив.

Они жгут бумаги.

Ночью я не сплю.

Сижу у жаровни, разложив на коленях книгу, и в третий раз просматриваю столбцы.

Настоятельница не дура. Она поняла, что ларец в Даргене вскрыт: Вэйран должен был послать ей весть в тот же час. Значит, она знает, что счета уплывают у неё из рук.

Но счета — это только выплаты. Кто платил, сколько и за кого. А в северной башне у неё свои книги. Приходные записи. Кто поступил, когда, в каком состоянии. И кто выбыл.

«Отошла к покою» — так они пишут. Я готова поставить на это свою жизнь. Она жжёт списки выбывших.

Через четыре дня приедет королевский дознаватель, войдёт в чистую, выметенную Обитель, и в ней не окажется ни одной бумаги о том, что кто-то когда-то отсюда не вышел.

Я поднимаюсь.

— Позовите десятника, — говорю я гвардейцу у полога.

— Нет, — говорит десятник. — Ни за что.

Ему лет пятьдесят, у него шрам через бровь, и он смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Приказ его светлости: стоять и не входить. Стоять и не выпускать. Мы не имеем права ломать ворота.

— Я не прошу вас ломать ворота.

— А что вы просите?

— Подсадить меня на стену, — говорю я.

Он молчит.

— Госпожа. — Он трёт лоб рукавицей. — Если вы туда полезете и вас там убьют, его светлость с меня шкуру снимет и будет прав.

— Если я туда не полезу, они сожгут всё за четыре дня, и всё, что мы делали, пойдёт прахом. — Я показываю на северную башню. — Видите дым? Это горят имена, десятник. Имена женщин, которые оттуда не вышли.

Он долго смотрит на чёрную струйку над башней.

— Одна не пойдёте, — говорит он наконец. — Я дам вам двоих.

— Двое не пролезут туда, куда пролезу я.

— Тогда я иду сам.

— Вы не пролезете тем более. — Я показываю ему на своё плечо. — Там пролом в стене, у самой осыпи. Через него уходила я. В него влезает худой подмастерье. И всё.

Десятник ругается вполголоса.

— Час, — говорит он. — Даю вам час. Если через час вас не будет, я плюю на приказ и ломаю ворота, и пусть его светлость меня вешает.

Через пролом я лезу в темноте, оскальзываясь на осыпи, и на середине вдруг понимаю, что мне не страшно.

Совсем.

Три недели назад я уходила отсюда, кусая губы, чтобы не завыть, и молилась, чтобы не залаяли собаки. Тогда я была послушница, у которой отняли всё, вплоть до имени.

Сейчас в кармане у меня нож Ксаэна, за поясом молоток и зубило, кованные по моей руке, а за стеной стоят двести человек, которые войдут сюда через час, если я не вернусь.

Я перелезаю гребень и спрыгиваю во двор Обители. Двор пуст. Снег вытоптан колёсами. У северной башни горит факел, и оттуда тянет гарью. Я иду вдоль стены, пригнувшись, считая двери.

И у самого угла трапезной сталкиваюсь лицом к лицу с Ортруной.

Мы обе замираем.

Она узнаёт меня мгновенно — я вижу это по тому, как у неё дёргается плоское лицо. Она открывает рот, чтобы закричать. И тут за её спиной, из темноты, поднимается тонкая тень с поленом в руках.

Полено опускается Ортруне на затылок с глухим стуком. Надзирательница оседает в снег. Тень делает шаг вперёд, в полосу света от факела. Ниса стоит передо мной, с поленом в руках, обритая наголо, и смотрит на меня огромными глазами.

— Ты вернулась, — говорит она.

Глава 21. Северная башня

Ниса роняет полено в снег.

Она стоит и смотрит на меня, и я не сразу понимаю, что с ней не так. Потом понимаю: волосы. Её обрили. Голый череп, торчащие уши, серые тени под глазами.

Так стригут тех, кого готовят к боковой двери. Чтобы после не возиться с волосами.

— Ты вернулась, — повторяет она.

— Вернулась.

Она делает шаг ко мне и вдруг хватает меня за куртку обеими руками, вцепляется намертво, и я слышу, как у неё стучат зубы.

— Ты вернулась, — говорит она в третий раз, и голос у неё срывается.

Я обнимаю её. Она почти ничего не весит. За нашими спинами, в снегу, начинает шевелиться Ортруна.

Мы затаскиваем надзирательницу в дровяной чулан. Ниса действует быстро и молча, будто делала это всю жизнь: подхватывает Ортруну под мышки, кивает мне на ноги, ногой открывает дверь.

Я связываю надзирательнице руки её же поясом, а рот затыкаю её же платком. Ортруна приходит в себя и смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах впервые за всё время появляется что-то живое.