Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 32

Он прав, и от этого противно.

— Три дня, — говорит он. — Ольгерд остаётся в столице, а я вернусь на третий день.

Он смотрит на меня.

И вдруг наклоняется и целует — при всём дворе, при гвардейцах, при Марте, при сорока одной женщине, которые высыпали на крыльцо. Метка у меня на ключице вспыхивает так, что видно даже сквозь платье.

Кто-то во дворе ахает.

— Три дня, — повторяет он.

Он уезжает.

Я стою у ворот и смотрю, как серая точка растворяется в белом небе. Метка на ключице медленно остывает.

Тепло уходит.

К вечеру она становится совсем холодной, и это ощущение — как будто из тебя вынули что-то живое и оставили пустое место. Я стою у окна и держу ладонь на ключице.

Марта заходит два раза. Приносит ужин, уносит нетронутый.

На вторую ночь я не сплю. Я сижу в его кабинете, у карты на стене, и в третий раз перечитываю опись Ольгерда.

Мне не по себе.

Не от разлуки — от арифметики. Вэйран прислал счета Ансельма д'Аргалла и написал «отдай». Он ждёт ответа. А ответа не будет: Ксаэн не отдаст меня и вообще ничего не отдаст, он просто вывалит всё на стол Совета.

Значит, Вэйран проиграет эту партию.

Думай, Виенна.

Что делает игрок, когда понимает, что проиграл? Он не сдаётся. Он меняет игру. И тут я наконец задаю себе вопрос, который надо было задать ещё в отцовском кабинете, в тот самый вечер, когда меня продали.

Не «как он меня получил». А почему отец согласился.

Я поднимаюсь и подхожу к карте на стене.

Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет. У него были подряды, каменоломня, две артели, дом на реке и место в цеховом совете. Такие люди не продают дочерей за задаток.

А два года назад у него всё посыпалось.

Сперва он потерял королевский подряд — я помню, как он вернулся домой и полночи сидел в мастерской, ничего не объясняя. Потом сорвались поставки. Потом артель ушла к другому хозяину.

Я жила в том доме. Я видела это своими глазами. И я, дура, думала, что ему просто не везёт. Никому не везёт два года подряд. Так не бывает. Это не невезение. Это работа.

Я стою у карты и смотрю на юг, туда, где на ней жирной чертой обведены даргенские рудники. Вэйран богат. У него две трети южных рудников и половина Совета в должниках.

Кому легче всего разорить камнереза?

Тому, кто держит камень.

Я не сплю до рассвета.

А на рассвете иду в конюшню.

Глава 34. Я её убил

Марта находит меня в конюшне на рассвете.

Я седлаю лошадь.

— Госпожа! — Она хватает меня за рукав. — Куда?!

— В Ливен. К отцу.

Марта смотрит на меня так, будто я сказала «в петлю».

— Зачем?!

— Затем, что я всё это время задавала не тот вопрос. — Я затягиваю подпругу. — Я спрашивала, как Вэйран меня получил. А надо было спрашивать, почему отец согласился.

— Так известно почему. Деньги.

— Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет, Марта. Он был богат. — Я поворачиваюсь. — Такие люди не продают дочерей за задаток.

Марта молчит.

— Никому не везёт два года подряд, — говорю я. — Так не бывает. Это не невезение, это работа.

— Виенна, — говорит она. Впервые не «госпожа». — А если он не станет с вами говорить?

Я оглядываюсь на неё с седла.

— Станет.

— Почему вы так уверены?

— Потому что он не смотрел мне в глаза, — говорю я. — Ни в тот вечер, когда меня продал. Ни на Совете, когда мать топила меня при всех.

Я разбираю поводья.

— Мать смотрела. А он ни разу.

Дом Ливенов стоит на краю каменного квартала, у самой реки. Я подъезжаю к нему на исходе второго дня.

И останавливаюсь.

Мастерская закрыта.

Не заперта на ночь — закрыта. Ворота во двор заколочены крест-накрест, и доски успели посереть. Печь холодная: на трубе намёрзла сосулька, а такого не бывает, если печь топят хотя бы раз в неделю.

Я двенадцать лет засыпала под стук молотков в этом дворе.

Теперь тут тихо.

Занавеси задёрнуты. Из четырёх окон свет горит в одном, и это не отцовский кабинет, а комната Лисбет. Я поднимаю руку, чтобы постучать. И тут дверь открывается сама.

На пороге стоит Лисбет.

В шали поверх ночной рубашки, босая, с распущенными волосами. Она смотрит на меня и не удивляется совсем — будто ждала.

— Ты приехала, — говорит она.

— Лисбет…

— Тише. — Она хватает меня за руку и втягивает в тёмную прихожую. — Мама спит. Она пьёт на ночь настойку, она не проснётся.

Она захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. И только теперь я вижу, какая она худая.

— Лисбет, что с домом?

— Всё продано, — говорит она. — Мастерская, каменоломня, обе артели. За долги.

— За какие долги?!

Она поднимает на меня глаза.

— Виенна, — говорит она. — Он там, наверху. Третьи сутки не выходит.

— Кто?

— Отец. Он не ест. Он сидит в мастерской и смотрит в стену. — Лисбет вцепляется в мой рукав обеими руками. — Он не разговаривает. Он только один раз сказал.

— Что сказал?

Она поднимает голову.

— «Я её убил», — говорит Лисбет.

— Он про меня?

— Про тебя. — Лисбет вытирает лицо ладонью. — Он сказал это в тот вечер, когда пришло письмо, что тебя присудили Вэйрану. Один раз сказал и с тех пор молчит.

Она смотрит на меня.

— Виенна, я думала, ты умерла. Мама сказала, что тебя повесили и что нам об этом лучше не говорить.

Меня продирает холодом.

— Когда она это сказала?

— Месяц назад.

Значит, мать вернулась с Совета и объявила дочери, что старшая сестра повешена. Мать, которая своими глазами видела метку на моей ключице.

Мастерская пристроена к дому со двора. Я иду туда по памяти, в темноте, потому что каждую половицу в этом доме знаю ногами.

Дверь не заперта.

Внутри пахнет так же, как всегда: мокрым камнем, пылью и льняным маслом. Верстак на месте. Инструмент разложен на нём ровными рядами, как отец всегда любил.

Только всё это покрыто белым слоем пыли.

Даже инструмент.

Отец сидит на низкой скамье у стены. В темноте. В одной рубахе, хотя в мастерской холодно, как на улице.

Он не оборачивается.

— Уйди, Одетта, — говорит он.

— Это не Одетта, — говорю я.

Он поворачивает голову.

Очень медленно.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он постарел лет на десять. Щёки ввалились, борода седая, глаза красные.

Он молчит долго.

— Виенна, — говорит он наконец. — Ты снишься мне уже третью неделю.

— Я не снюсь.

— Снишься. — Он отворачивается к стене. — Уйди.

Я подхожу и сажусь на скамью рядом с ним. Он вздрагивает всем телом. Поднимает руку — медленно, как во сне, — и трогает мой рукав.

Пальцами.

И вдруг сгибается пополам, будто его ударили в живот, и издаёт такой звук, какого я не слышала от него за всю жизнь.

Он плачет долго.

Я сижу рядом и не трогаю его. Всю дорогу сюда я репетировала, что скажу человеку, который меня продал. А теперь смотрю на его трясущиеся плечи и не чувствую ничего.

— Отец, — говорю я, когда он затихает. — Мне нужно знать про долги.

Он не поднимает головы.

— Тебе-то зачем?

— Затем, что я хочу знать, за сколько меня продали, — говорю я. — И кому на самом деле.

Он выпрямляется. Вытирает лицо рукавом. Долго молчит.

— Началось с королевского подряда, — говорит он глухо. — Три года назад меня вышибли из него без объяснений. Двенадцать лет возил мрамор для усыпальниц, а тут пришёл человек из канцелярии и сказал: подряд отдан другому. Конкурент дал цену вдвое ниже.

— Вдвое?

— Вдвое. — Он поворачивается ко мне. — А мрамора такого, как мой, в королевстве нет. Только из моей каменоломни. Чтобы дать цену вдвое ниже, надо возить в убыток.