Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 36

Шестеро.

Думай, Виенна.

Он сказал: приговор будет приведён в исполнение на бумаге. Значит, донесение в Совет пишет Гримо. Значит, оно ещё не написано. Он сказал: обряд рвёт нить у живой, в сознании и на месте.

Значит, ему нужно, чтобы я стояла на этом камне сама. В сознании. Живая. Значит, время у меня есть.

— Идите сюда, — говорю я.

Вэйран поднимает брови.

— Что?

— Вы велели мне подойти. — Я складываю руки на груди. — А я предлагаю вам подойти самому. Посмотрим, кто из нас двоих сегодня послушнее.

За моей спиной кто-то из стражи давится смешком и тут же затыкается.

Вэйран смотрит на меня.

И вдруг смеётся — искренне, запрокинув голову.

— Господи, — говорит он, отсмеявшись. — Как я буду по этому скучать.

Он идёт ко мне через часовню, между свечами.

— Ты понимаешь, что через час этого не будет? — говорит он почти ласково. — Не будет вот этого. Ни дерзости, ни счёта, ни линии в камне. Ты будешь стоять, где поставят.

— Понимаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — говорю я.

Он останавливается вплотную.

— Тогда почему ты не дрожишь?

— Потому что вам этого хочется, — говорю я.

Он берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие, пахнут табаком. Он приподнимает моё лицо к своему.

— Я скажу тебе кое-что, — говорит он тихо. — В последний раз, пока ты ещё можешь это услышать.

Я молчу.

— Я не собирался в тебя влюбляться, — говорит Вэйран. — Это было не в моих планах, Виенна. Я собирался тебя сломать, жениться и забыть, как забывают всё, что перестало сопротивляться.

Он проводит большим пальцем по моей скуле.

— А ты не переставала. Полгода. Ни разу.

Он наклоняется ближе.

— И теперь я вынужден сделать это сам, — говорит он. — Потому что жить с тобой такой я не смогу, а отпустить тебя не смогу тем более.

Он отпускает мой подбородок.

— Вот, собственно, и всё, — говорит он буднично. — Раздевайся до пояса. Метка должна быть открыта.

Я расстёгиваю куртку.

Медленно.

Пальцы у меня не слушаются, и это хорошо, потому что медленно — это то, что мне нужно. Расписки зашиты в подкладку под левой рукой. Я чувствую их каждым движением.

— Гримо, — говорит Вэйран, не оборачиваясь. — Донесение.

— Пишу, милорд.

— Пиши так: осуждённая Виенна Ливен доставлена в Дарген и казнена согласно приговору Королевского Совета. Тело предано земле на месте.

Перо скрипит.

Я снимаю куртку и кладу её на скамью. Аккуратно. Подкладкой вниз.

— Милорд, — говорю я. — Один вопрос.

— Валяй.

— Кто вам сказал, что я поеду?

Вэйран берёт со стола нож.

— А ты не догадалась?

— Догадалась, — говорю я. — Просто хочу услышать.

Он смотрит на меня через плечо.

— Твоя мать, — говорит он. — Приехала сама, села в кресло и торговалась четверть часа. Выторговала погашение долгов мужа и место при дворе для младшей.

Он поворачивается ко мне.

— Хочешь знать, что она сказала напоследок?

— Не хочу.

— Она сказала: моя старшая дочь всегда была строптива. — Он усмехается. — Она сама во всём виновата.

Я стою в одной рубахе посреди холодной часовни, и мне очень нужно, чтобы у меня сейчас не задрожали руки.

Они не дрожат.

Странно.

Я думала, будет больно. А больно не стало. Двадцать три года я искала в этой женщине трещину. И вот наконец нашла, и оказалось, что за трещиной — ничего.

Пусто.

— Спасибо, — говорю я.

Вэйран поднимает бровь.

— За что?

— За то, что сказали. — Я поднимаю голову. — Теперь мне не за что цепляться. Это очень удобно, милорд. Мне больше нечего терять.

Меня подводят к алтарю.

Двое держат за руки. Я не вырываюсь, потому что вырываться сейчас глупо: я потрачу силы, а они мне понадобятся.

Я смотрю под ноги.

Алтарный камень.

Огромная гранитная плита, четыре шага в длину, два в ширину. Полированная до зеркала. По краю резьба, стёртая веками.

Гранит.

Ах ты чёрт.

Гранит.

Из всех пород на свете самая упрямая. Он не крошится, не слоится, не поддаётся ни кислоте, ни огню, ни морозу. Его нельзя расколоть неправильно — его вообще почти нельзя расколоть.

Отец брал гранит только на надгробья, потому что надгробье должно стоять вечно. Я стою на камне, который переживёт всех в этой часовне, и понимаю, что мне нечем его тронуть.

Думай, Виенна.

Думай.

— На колени, — говорит Вэйран.

Меня ставят на колени.

Гранит холодный, как лёд. Он вытягивает тепло из тела мгновенно, и я начинаю дрожать — по-настоящему, не от страха. Вэйран становится передо мной. Он опускается на одно колено, чтобы наши глаза оказались вровень, и берёт нож.

— Будет больно, — говорит он. — Мне жаль.

— Не жаль.

— Ты права. Не жаль. — Он усмехается. — Но какое-то время я буду об этом помнить.

Он поднимает руку.

И кладёт ладонь мне на ключицу. Прямо на метку.

Метка вспыхивает.

Это не тепло, как было с Ксаэном. Это боль — злая, чужая, будто в кожу вкрутили раскалённый штырь. Я вскрикиваю и выгибаюсь, но меня держат за руки. Золото под его ладонью беснуется. Оно рвётся в стороны, оно жжёт, и Вэйран стискивает зубы: ему тоже больно.

— Виенна Ливен, — говорит он громко, и голос его гулко идёт по часовне. — Я называю тебя своей.

Метка воет.

Я не знаю, как ещё это назвать. Она не звучит, но я слышу — где-то внутри черепа, за глазами, поднимается тонкий звенящий звук, от которого мутится в голове.

И вместе с ним, откуда-то издалека, из-за сотен вёрст, я вдруг чувствую его.

Ксаэн.

Он проснулся.

Он проснулся, и он в ужасе.

— Ага, — выдыхает Вэйран. — Вот и он.

Он поднимает нож.

— Смотри внимательно, — говорит он мне. — Через минуту ты забудешь, как его звали.

И вонзает нож в стык между алтарным камнем и полом.

Часовня вздрагивает.

Свечи гаснут — все разом, сотнями, и в наступившей темноте единственный свет идёт от золота на моей ключице.

Оно уже не золотое.

Оно белое.

Оно жжёт так, что я не могу дышать, и по всему телу расходятся тонкие раскалённые нити — от ключицы к горлу, к плечам, к самому сердцу.

Он рвёт.

Я чувствую, как он рвёт.

И там, далеко, за сотней вёрст, кто-то кричит.

Думай, Виенна.

Думай, чёрт возьми, ты умеешь.

Гранит.

Нож в стыке.

В стыке.

Я открываю глаза.

Он воткнул нож не в камень. Он воткнул его в шов — в тот самый шов, где алтарная плита стыкуется с плитами пола. И я, стоя на коленях, вижу этот шов вблизи.

Раствор.

Серый, старый, крошащийся.

Известковый раствор.

Гранит вечен. А то, на чём он лежит, — нет. Четыреста лет назад эту плиту клали на известковый раствор, потому что другого тогда не было. И четыреста лет она стоит не на камне.

Она стоит на извести.

А под известью — я знаю это, я знаю это точно, потому что я видела, как разбирали пол, и видела штабель снятых плит у стены, и видела, что под ними, —

Под ними подсыпка.

Песок и щебень. Так кладут всегда, чтобы плита села ровно. Плита в четыре шага длиной. Гранит. Она весит столько, что её сюда затаскивали, наверное, всей деревней.

И она стоит на песке.

А песок — это не камень.

Песок течёт.

— Милорд! — вскрикивает Гримо. — Милорд, свечи!

— Молчать!

Боль накатывает волной, и я почти теряю сознание.

Почти.

Я поворачиваю голову.

Штабель снятых плит стоит у стены, в двух шагах от алтаря. Их сложили аккуратно, одна на другую, десятка полтора — тяжёлых, толстых, каждая в два пальца.

Полтора десятка плит на одном краю разобранного пола. А подсыпка под алтарным камнем сухая. Она четыреста лет лежала под полом, куда не течёт вода, и она рассыпчатая, как крупа.

Вэйран сам приказал разобрать пол. Он снял с подсыпки половину нагрузки — и сложил её всю на один край. Он сам подготовил обвал. Он просто об этом не знает.