Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 40

Глава 41. Дыши

Я не отпускаю его лицо.

Двадцать лет в мастерской. Отец говорил: если человека придавило, первым делом смотри, дышит ли. Если не дышит, а сердце ещё бьется — у тебя есть время. Я прижимаю пальцы к его шее, под челюстью.

Ничего.

Я передвигаю пальцы ниже. Ещё ниже.

И вдруг чувствую.

Толчок. Слабый, редкий, будто кто-то стучит в дверь на другом конце дома.

Сердце идёт.

— Ах ты, — выдыхаю я.

Он не умер. Он просто перестал дышать — от боли, от прижигания, от того, что тело не выдержало и выключилось. Я запрокидываю ему голову. Зажимаю нос.

И вдыхаю ему в рот.

Ничего не происходит.

Я вдыхаю ещё раз, сильнее, до головокружения. Грудь у него поднимается — и опадает.

Ещё раз.

Ещё.

Я не считаю, сколько это длится. Может, минуту. Может, десять. Руки у меня трясутся, во рту привкус его крови и гари, перед глазами плывут чёрные пятна.

Я вдыхаю в него всё, что у меня есть.

— Дыши, — говорю я между вдохами. — Дыши, чёрт тебя дери. Дыши.

Он вздрагивает.

И судорожно, страшно, с хрипом втягивает воздух сам.

Я отшатываюсь.

Он кашляет. Долго, мучительно, выгибаясь на снегу, и с каждым кашлем у него из горла идёт кровь.

Но он дышит.

Метка на моей ключице шевелится. Она не вспыхивает. Она просто теплеет — чуть-чуть, едва различимо, как отогревается на солнце холодный камень. Я прижимаю к ней ладонь и сижу так, покачиваясь, и ничего не соображаю.

— Виенна, — сипит он.

— Молчите.

— Виенна.

— Молчите, я сказала.

Он открывает глаза.

Они мутные, но живые.

— Ты орала, — хрипит он.

— Орала.

— На меня.

— На вас.

Он усмехается — краем рта, страшно, с кровью на губах.

— Никто никогда, — говорит он, — не орал на меня так.

Позади, под грудой песчаника, снова шевелится хвост.

Я поворачиваю голову.

Завал ходит ходуном. Один из блоков сползает и с грохотом падает на мостовую.

Он выбирается.

Я смотрю на Ксаэна — на его прижжённый бок, на обгоревшую руку, на серое лицо, — и понимаю, что он не встанет. Ни встанет, ни обернётся, ни защитит. Всё, что осталось между Вэйраном и нами, — это я.

Думай, Виенна.

Оружие: молоток, который я обронила у лесов. Железный прут, ещё горячий. И семь листов бумаги, лежащих в снегу.

Против дракона.

Я поднимаюсь на ноги.

Нога не гнётся, и я стою криво, опираясь на здоровую.

— Виенна, — хрипит Ксаэн. — Уходи.

— Замолчите.

— Уходи, я тебя прошу. Ворота открыты.

— Ксаэн. — Я оглядываюсь на него. — За последние полгода я слышала «уходи» от вас четыре раза. Вам не надоело?

Я ковыляю к завалу.

Он всё ещё придавлен.

Полтора десятка блоков южного песчаника, каждый в три пуда, — этого мало, чтобы убить дракона, но достаточно, чтобы он выбирался долго. Из-под камней торчит крыло. Оно рвано и обожжено с одного края — там, где по нему прошёлся Ксаэн, — и на красной чешуе чернеют пятна.

Он ворочается.

Он поднимает блоки спиной, и они с грохотом расходятся. Я останавливаюсь в пяти шагах.

— Вэйран! — кричу я.

Завал замирает.

— Вы меня слышите? Я знаю, что слышите!

Тишина.

А потом из-под камней, глухо, страшно, доносится звук — низкий рокот, и я не сразу понимаю, что это.

Он смеётся.

— Обернитесь! — кричу я. — Обернитесь человеком и вылезайте!

Смех обрывается.

Камни идут в стороны.

Он выбирается сам — не драконом, человеком.

Он выползает из-под завала на четвереньках, и я вижу, что он весь чёрный: сажа, кровь, каменная пыль. Левая рука висит. По лицу от виска к челюсти идёт рваная полоса.

Он садится прямо в снег, привалившись спиной к камню, и поднимает на меня глаза.

— Ты меня похоронила дважды за одну ночь, — говорит он хрипло. — Часовней и лесами.

— Могу третий раз.

— Не можешь. — Он усмехается. — У тебя больше ничего нет, Виенна. Ты всё потратила.

Он прав, и мы оба это знаем. Он смотрит мимо меня — на Ксаэна, лежащего у стены.

— Живой?

— Живой.

— Жаль. — Он откидывает голову назад, на камень. — А впрочем, нет. Не жаль.

Он молчит, тяжело дыша.

— Знаешь, о чём я думал, — говорит он вдруг, — когда лежал под этими камнями?

Я не отвечаю.

— Я думал: она это сделала руками, — говорит Вэйран. — Не магией, не золотом, не именем. Руками, которые двадцать лет тесали камень.

Он поворачивает голову ко мне.

— Полгода назад ты стояла на приёме и сказала мне при всех, что скорее вернёшься в каменоломню, чем ляжешь ко мне в постель, — говорит он. — И я, дурак, решил, что ты меня оскорбила.

Он смеётся и тут же кривится от боли.

— А ты просто сказала правду.

Я стою и молчу.

— Вэйран, — говорю я наконец. — Зачем?

— Что зачем?

— Всё это. — Я обвожу рукой развалины. — Обитель. Мой отец. Двадцать три женщины под полом. Сорок два имени, которые помнит Ниса. Зачем?

Он долго молчит.

— За обитель я не отвечаю, — говорит он наконец. — Я туда платил, как платили ещё четыреста человек. Она была там до меня и стояла бы после.

— А за меня?

Он смотрит на меня.

И вдруг я вижу — впервые за всё это время — что он выглядит своим возрастом. Не бессмертным драконом. Просто мужчиной под сорок, который сидит в снегу в разодранной рубахе.

— А за тебя отвечаю, — говорит он.

Он закрывает глаза.

— Виенна, я хотел, чтобы ты меня заметила, — говорит он. — Вот и всё. Это очень глупо звучит, я понимаю.

— И ради этого вы разорили моего отца.

— Ради этого я разорил твоего отца, купил тебя, отправил тебя в обитель, травил тебя собаками, судил тебя, женился на тебе и пытался вырвать у тебя душу, — говорит Вэйран ровно. — Да.

Он открывает глаза.

— Потому что по-другому я не умею.

Позади меня Ксаэн заходится кашлем. Я оборачиваюсь на секунду.

И этой секунды хватает.

Вэйран поднимается.

Он поднимается быстрее, чем я успеваю обернуться обратно, — и в его здоровой руке блестит нож. Тот самый. Ритуальный. Короткий, с потемневшим лезвием. Он подобрал его в развалинах.

Он делает шаг ко мне.

Я не успеваю ни отскочить, ни поднять руки. И тут между нами падает что-то тёмное.

Глава 42. Расплата

Курт.

Он валится на Вэйрана сбоку, всем весом, и они катятся по мостовой в снег.

Курт хромает. У Курта не срослась нога и не зажил бок. Курт — простой сотник третьей сотни, которого месяц назад свои же ткнули под рёбра и бросили в лесу.

Он вцепляется дракону в запястье обеими руками и орёт мне:

— Госпожа! Бегите!

Вэйран стряхивает его, как собаку. Он бьёт коленом, потом локтем, и Курт отлетает в снег, но нож остаётся у него в руках: он вырвал его и не отпустил. Он отползает и швыряет нож в мою сторону.

Нож падает в двух шагах от меня.

Я поднимаю его.

Вэйран стоит и смотрит на меня. Он безоружен. У него одна рука. Он избит, обожжён и придавлен камнями дважды за ночь.

Он всё ещё дракон.

Он может обернуться прямо сейчас, и от нас с Куртом останется пепел, и никакой нож этому не помешает.

Мы оба это знаем.

— Ну, — говорит он. — Давай.

Я держу нож обеими руками. Пальцы у меня в крови — своей, его, Ксаэна, — и рукоять скользит.

— Давай, Виенна, — говорит Вэйран. — Ты же для этого его подняла.

Он делает шаг ко мне.

— Один удар. Сюда. — Он касается пальцами своей груди. — Я даже не буду обращаться. Обещаю.

Я не двигаюсь.

— Ну?!

Он кричит это, и я вздрагиваю.

И вдруг понимаю.

Он не может обернуться.

Не «не хочет». Не может.

У него сломано крыло, вывернуто плечо, он трижды за ночь брал драконью форму, и он выжат досуха — я видела, как он выползал из-под камней на четвереньках, потому что не мог встать.