Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 48

Она отворачивается и с силой сморкается в передник. Лисбет заходит без стука.

Ей шестнадцать. Она вытянулась за этот год и раздалась в плечах — от работы: она таскала камень наравне со всеми в Обители, и Гунт орал на неё так же, как на всех, и она не жаловалась ни разу.

Она останавливается в дверях.

— Ох, — говорит она.

— Что?

— Ты… — Она запинается. — Виенна, ты красивая.

— Не выдумывай.

— Я не выдумываю.

Она подходит и берёт меня за руки.

Ладони у неё в мозолях. Ногти обломаны. На тыльной стороне правой руки белеет свежий шрам — сорвался зубак, и она молчала два часа, пока не заметил Курт.

Мои руки. Только на восемь лет моложе.

— Виенна, — говорит она. — Я хотела спросить.

— Спрашивай.

Она молчит.

Она смотрит в сторону, и я вижу, как у неё ходит кадык.

— Ты меня когда-нибудь простишь? — говорит она.

Я беру её лицо в ладони.

— Лисбет, — говорю я. — Я тебя ни в чём не винила. Ни дня.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю. — Я держу её лицо. — Ты стояла у окна и не подошла, когда меня увозили. Тебе было четырнадцать. Тебе велела мать.

Она смотрит на меня.

— А потом ты четверо суток скакала верхом одна, — говорю я, — чтобы встать перед королём и назвать её убийцей.

Я отпускаю.

— Мы в расчёте.

Она стоит, часто моргая.

А потом обхватывает меня руками так, что трещит шнуровка, и Марта ахает и бросается спасать платье.

Собор набит битком.

Я иду по проходу и не смотрю по сторонам, но я и так знаю, кто здесь.

Тут сидят те, кто год назад голосовал за то, чтобы отдать меня Вэйрану. Те, кто смеялся, когда стряпчий Даргена назвал меня воровкой. Те, чьи имена стоят в даргенской книге, и кого ещё судят, и будут судить годами.

Они встают, когда я иду.

Все.

Триста человек поднимаются со скамей, и я слышу этот шорох за спиной, как волну, и не оборачиваюсь.

Ниса идёт за мной.

Она несёт мой шлейф и ступает очень осторожно, потому что до сегодняшнего дня она никогда не бывала в соборе с тех пор, как её увезли в Обитель, и я вижу, каких сил ей это стоит.

За ней идут ещё сорок.

Сорок одна женщина из Аргалла — в новых платьях, с прямыми спинами, — и они идут по проходу собора мимо тех, кто их туда отправлял. Кто-то на скамьях отворачивается.

Ксаэн ждёт у алтаря.

Он в чёрном, без единого украшения, кроме серебряной пряжки у горла. Он стоит очень прямо, руки за спиной, лицо непроницаемое.

Ледяной герцог.

А потом я подхожу ближе, и вижу, что у него дрожат пальцы. Он видит, что я это заметила, и прячет руки за спину ещё глубже.

— Ваша светлость, — тихо говорю я, вставая рядом.

— Мастер Ливен, — так же тихо отвечает он.

Метка у меня на ключице разгорается так, что священник у алтаря невольно щурится.

Обряд идёт долго.

Я слушаю вполуха, потому что я уже стояла у алтаря — в чужом белом шёлке, с чужим человеком, и там были те же слова о союзе и о власти мужа над домом.

Здесь их читают иначе.

Здесь их читают тому, кто добровольно вышел перед Советом и облил грязью собственный род, потому что иначе было нельзя.

— Согласна ли ты, Виенна Ливен, — говорит священник, — принять этого мужа?

Я поворачиваю голову.

Ксаэн смотрит на меня.

Он не дышит, я вижу, что он не дышит. Полтора года назад он поднял меня со снега на горном склоне, потому что ему нужен был свидетель.

— Согласна, — говорю я.

Метка вспыхивает.

Собор заливает золотом. Оно бьёт от моей ключицы вверх, к сводам, ложится на колонны, на лица, на серебро алтаря, и весь неф на несколько ударов сердца становится золотым.

Кто-то на скамьях вскрикивает. И в этом свете Ксаэн наконец выдыхает, и его лицо — непроницаемое, ледяное лицо герцога д'Аргалла — идёт трещиной от края до края.

Он берёт моё лицо в ладони.

— Виенна, — говорит он.

Голос у него срывается на первом же слоге. Он целует меня, и золото за нашими спинами полыхает до самых сводов.

На приёме король подзывает меня к себе.

Он стоит у окна, в стороне от всех, с кубком в руке, и вид у него такой, будто он предпочёл бы сейчас оказаться где угодно, только не на собственном приёме.

— Ваша светлость, — говорит он.

Я не сразу понимаю, что это ко мне.

— Ваше Величество.

— Привыкайте. — Он усмехается. — Отныне вы герцогиня д'Аргалл.

Он отпивает из кубка.

— И, если верить моему дознавателю, единственный мастер-камнерез в королевстве, носящий герцогский титул.

— Мэтр Ольгерд преувеличивает.

— Мэтр Ольгерд никогда в жизни ничего не преувеличивал, — сухо говорит король. — Он на это неспособен.

Он ставит кубок на подоконник.

— Я хотел спросить у вас одну вещь, — говорит он. — И спрашиваю без свидетелей, потому что ответ мне нужен честный.

Он поворачивается ко мне.

— Как вы думаете, это повторится?

Я молчу.

— Обители закрыты, — говорит король. — Указ подписан. Виновные судимы. Всё сделано, герцогиня.

Он смотрит в окно.

— И всё же я не сплю ночами.

Думай, Виенна.

Он не ждёт утешения. Он ждёт правды, иначе не спрашивал бы без свидетелей.

— Повторится, — говорю я.

Король поворачивает голову.

— Вот как.

— Не в обителях, Ваше Величество. Обители вы закрыли. — Голос у меня выходит ровным. — Будет что-то другое.

— Почему?

— Потому что вы закрыли дома, — говорю я. — А не причину, по которой их наполняли.

Он молчит.

— Пока отец имеет право отдать дочь тому, кому она сказала «нет», — говорю я, — всегда найдётся место, куда её отвезут, чтобы она передумала. Хоть обитель. Хоть пансион. Хоть тётка в деревне с крепкими засовами.

Я замолкаю.

Я только что сказала королю, что его указ ничего не стоит, и до меня это доходит с опозданием. Король смотрит на меня очень долго. А потом берёт кубок и допивает.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо?

— Хорошо, что вы это сказали. — Он ставит кубок. — Я соберу Совет через месяц. Новый. И там будет обсуждаться Уложение о сговоре.

Он идёт мимо меня и на ходу, не оборачиваясь, роняет:

— Вам придётся выступить, герцогиня. Приготовьтесь.

Ночью, уже в нашем доме, я выхожу на балкон. Столица внизу гудит. Где-то жгут костры, где-то поют. Ксаэн выходит следом и становится рядом.

Он молчит.

— Он собирает Совет, — говорю я. — Через месяц. Будут менять Уложение.

— Знаю. Он мне сказал.

— Мне придётся говорить.

— Знаю.

Я поворачиваю голову.

— И вы молчите?

Он смотрит на меня сверху вниз.

— А что я должен сказать? — говорит он. — Что мне страшно? Что я предпочёл бы увезти тебя в Аргалл, запереть ворота и никого не пускать?

Он усмехается краем рта.

— Так я это уже говорил. Четыре раза.

Он берёт мою руку — левую, ту, где через всю ладонь идёт след от раскалённого прута, — и подносит к губам.

— Иди и говори, — говорит он.

Эпилог

Пять лет спустя

Мастерская Ливена стоит на берегу реки, и с рассвета в ней стучат.

Двадцать три человека. Четыре из них — женщины, и это по нынешним временам уже никого не удивляет, а первые два года удивляло так, что к нам ездили смотреть.

Я прихожу к седьмому часу.

Гунт встречает меня во дворе, снимает шапку и сразу начинает ругаться: партию камня привезли с трещиной, возчик клянётся, что грузили целый, и надо решать.

Я иду смотреть камень.

Трещина есть. Она идёт наискось, по слою, и я вижу её раньше, чем подхожу вплотную.

— Не при возке, — говорю я. — Она старая. Её замазали в каменоломне и присыпали пылью.

Гунт багровеет и начинает говорить всё, что думает о нынешних каменоломнях.

Я слушаю вполуха.

Через двор идёт Лисбет — в кожаном фартуке, с молотком за поясом, — и орёт на подмастерье, который поставил вагу криво. Ей двадцать один. Она резчик третьего разряда и через год пойдёт на второй.