СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ) - Ларин Павел - Страница 19

— Разрешите обратиться, товарищ полковник? У нас есть свидетель, — спокойно произнес я. — Прямо за этой дверью. Линейный водитель сержант Пчелкин. Он присутствовал на станции Золотухино в ту ночь, когда мы брали диверсанта. И он лично общался с капитаном Вороновым днем пятого июня. То есть через три дня после его смерти.

Белов нахмурился, но я успел заметить, как в его взгляде мелькнуло удовлетворение. Старый друг отца Соколова был рад такому повороту.

— Введите вашего свидетеля, лейтенант, — тяжело уронил генерал. — Послушаем, что он нам расскажет.

Дверь кабинета со скрипом отворилась. На пороге появился сержант Пчёлкин. Он шел, мелко семеня ногами, спотыкаясь на каждом шагу. Будто перед ним — невидимые препятствия. За спиной ушастого маячил капитан Котов.

Оказавшись под перекрестными взглядами высшего командирского состава, сержант совсем стушевался. Он замер, испуганно таращась на присутствующих в кабинете людей. Но тут же получил легкий тычок между лопаток от Андрея Петровича. Капитан таким незатейливым образом намекал, что задержки сейчас неуместны.

Пчелкин моментально ссутулился, вжал голову в худые плечи. Его начало колотить мелкой дрожью. Он перевел затравленный, полный ужаса взгляд с сурового московского генерала на желтушного полковника, затем снова посмотрел на Белова. При этом выглядел сержант как вислоухий, забитый кролик, которого ради забавы швырнули в вольер к голодным степным волкам. Однако еще несколько робких шагов вперед он все же сделал.

— Кто такой? — генерал-майор Белов брезгливо сморщил нос, окинув взглядом представленный комиссии, дрожащий от страха экземпляр.

— Сержант Пчелкин, линейный водитель, — невозмутимо отрапортовал Назаров.

Сергей Ильич оглядел сержанта с головы до ног, еле заметно скривился. Похоже, Пчёлкина он представлял иначе. Особенно, если учитывать, что ушастый, так-то, в некотором роде развел самого Карася.

— Рассказывай. Кому, как и при каких обстоятельствах ты передал сообщение около трех часов утра шестого июня. Громко, четко, без утайки. И помни, сержант, если вздумаешь юлить или соврешь хоть в одном слове — пойдешь под трибунал как прямой пособник немецкой разведки. По законам военного времени.

Пчелкин судорожно, с громким, отчетливым звуком сглотнул. Скосил взгляд на хмурого Карася, который с невозмутимым видом тихонечно хрустнул костяшками пальцев. Этот нехитрый, но крайне убедительный жест подействовал на водителя лучше любой сыворотки правды.

Сержант заговорил. Сначала сбивчиво, заикаясь на каждом слове. Потом, видимо, окончательно осознал, что терять ему нечего, пути назад нет, и слова полились сплошным, отчаянным потоком. Он выложил всё как на духу, в мельчайших деталях.

Рассказал, как ехал по дороге днем пятого июня. Как увидел на обочине голосующего офицера. Как тормознул, потому что мимо начальства на прифронтовой дороге не проедешь — себе дороже. Как тот сел в кабину — форма новенькая, с иголочки, сам подтянутый, а взгляд такой тяжелый, что мороз по коже.

Пчелкин, задыхаясь от волнения, описывал, как этот капитан сунул ему под нос красную корочку Главного управления контрразведки и ледяным тоном заявил, что сержант теперь привлекается к сверхсекретной операции. И, наконец, как этот самый таинственный капитан приказал ему дежурить ночью на станции возле пакгаузов, особо оговорив условие — если местные опера возьмут майора в форме медслужбы, или ранят его, вмешиваться нельзя. Задача — подобраться вплотную и шепнуть кодовую фразу.

Пока сержант тараторил, захлебываясь словами, я пялился в одну точку и обдумывал ситуацию с этим чертовым арестом Лесника.

Крестовский…

Как он мог предугадать захват Федотова? Он же не провидец! Исторические архивы? Ну все подряд на них валить точно не стоит. И тем не менее, в действиях шизика был расчет. Холодный, математический, дьявольский расчет.

А потом меня словно обухом по голове ударило. Я вспомнил ту самую радиограмму, которую Назаров дал мне на расшифровку в день моего прибытия в Управление. Сообщение, где использовались алгоритмы, абсолютно нетипичные для сороковых годов. ASCII. Двоичная система. То, что человек из будущего мог легко расшифровать.

Внезапно логика действий Крестовского выстроилась передо мной с кристальной ясностью.

Вдруг шизик все же не был уверен в том, что в момент переноса он захватил с собой еще одного человека. Меня. Что, если он подозревал, но хотел получить доказательства. И тогда самый лучший вариант — устроить провокацию. Пустить в эфир шифровку, которая озадачит местных спецов, но не вызовет затруднений у того, кто с ней знаком. Назаров говорил в день моего прибытия, что рация заработала первого июня. Но он не уточнил, все ли сообщения шифровались двоичным кодом.

Я покосился на Сергея Ильича. Тот стоял истуканом, с каменным лицом слушал покаяния сержанта Пчёлкина.

Когда выйдем из кабинета, надо будет уточнить, когда именно пошли эти сообщения. Если, к примеру, первая передача была обычной, нормальной, а после второго июня появился уже особенный код, то моя версия правильная.

Шизик просто кинул наживку и ждал, кто разгадает этот чертов шифр. А то, что его вскрыл лейтенант Соколов, было известно чуть ли не через пять минут после того, как я сообразил, какую именно систему использует радист. И в первую очередь об этом знала наша группа. Котов, Карась, Сидорчук. Ну и, естественно, начальство.

Я снова покосился на майора. Черт…Похоже, блуждаю, как дурачок, по кругу. Хоть убейся, но даже при том, что Крестовским оказался капитан Воронов, без участия кого-то из нашего близкого окружения, он все равно обойтись не мог. То есть мы опять возвращаемся к списку — Котов, Карасев, Сидорчук, Назаров, Борисов и, не дай бог, Вадис. Кто-то из этого списка работал на шизика. Кто⁈

— Вранье! Вымысел от первого до последнего слова! — истеричный, срывающийся на визг крик Шульгина вырвал меня из водоворота мыслей.

Маска ледяной благопристойности слетела со следователя. На его тонкой, цыплячьей шее синими жгутами вздулись вены. Очкастая гнида подался вперед, брызгая слюной в приступе бешенства:

— Товарищ генерал-майор, это же дешевый, низкопробный спектакль! Сержанта просто запугали! В конце концов, мало ли, какие документы показали ему на дороге. У диверсанта они могли быть какими угодно.

Белов медленно поднял руку. Этот скупой жест был настолько весомым, что Шульгин подавился собственным криком и замер, судорожно хватая ртом спертый воздух кабинета.

Генерал молча, даже не удостоив местного следователя взглядом, придвинул к себе пухлую картонную папку с личными делами офицеров Управления СМЕРШ фронта, которую дотошно изучал до нашего прихода. Неспешно, шелестя плотной бумагой, полистал страницы. Извлек оттуда черно-белую фотографию формата три на четыре и бросил ее на зеленое сукно стола прямо перед трясущимся Пчелкиным.

— Подойди ближе. Посмотри внимательно, сержант, — приказал Белов, — Это он?

Ушастый робко, словно ожидая удара, сделал два шага вперед. Уперся грязными пальцами в край стола, склонился над снимком. Он всматривался в фотографию секунды три, не больше.

— Так точно, товарищ генерал-майор, — выдохнул Пчелкин, сглатывая накопившуюся вязкую слюну. — Это он. Капитан, который меня остановил. Лицо худое, скулы вон какие острые… А глаза… светлые, пронзительные такие. Холодные, аж до костей пробирает. Я его на всю жизнь запомнил. Он самый.

— Это учетная карточка и фотография капитана Воронова, — констатировал Белов, глядя поверх головы Пчёлкина прямо на Сергея Ильича. Я бы сказал, что в глазах генерала мелькнуло удовлетворение, — Сержант утверждает, вербовка произошла днем пятого июня. Спустя несколько часов после того, как капитан Воронов якобы превратился в кровавое месиво под немецкими бомбами на переправе. Вот, что у нас выходит по факту, товарищи. Надеюсь, никто из присутствующих не имеет дурной привычки верить в привидения или чудесное воскрешение?