СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Ларин Павел - Страница 12

— Товарищ генерал! Товарищ самый главный командир! — малец обхватил голенище сапога обеими руками, — Век за тебя Бога молить буду! Не сдавай в милицию! Я же свой, я мамку ищу! Смилуйся, благодетель!

Литвин стоял ко мне спиной, но я видел как расправились его плечи. Только что пацан с ходу возвел Желтушного сразу в генеральское звание. Ерунда, казалось бы, но психология людей, подобных Литвину такова, что даже подобная глупость действует на них как сметана на кота.

Сержант снова попытался оттащить пацана за шиворот, но тот ловко вывернулся, оставив в руках бойца только старый ватник, и снова бросился в ноги москвичу, цепляясь уже за вторую ногу.

— Погоди, — властно бросил Литвин охраннику, поправляя китель. — Значит, к мамке едешь, говоришь? А стекло казенное зачем бил? Вредительством занимаешься? И как от мамки отбился?

— Поезд перепутал товарищ генерал, — запричитал шкет, — С голодухи совсем не соображаю. В глазах темнеет. Того и гляди помру.

— Нет, помирать тут не надо, — реально напрягся Литвин. — Еды тебе дадим. Вот только находиться…

Пока полковник читал нотации в переднем тамбуре, за моей спиной шла ювелирная работа. Оглянулся на мгновение, чтобы оценить, как скоро мы сможем уйти из купе.

На столике, прямо возле окна, лежал пухлый портфель. Карась уже вытащил оттуда плотный бумажный пакет, перевязанный суровым шпагатом с массивной сургучной печатью генерала Белова.

Старлей действовал четко, быстро, выверенно. Достал огарок стеариновой свечи, капнул воском на металлическую крышку казенной пепельницы, намертво зафиксировал. Чиркнул спичкой. Пламя занялось ровно, без малейшего намека на копоть и запах.

Следом в ход пошла «мойка». Мишка нагрел обломок опасной бритвы над огнем. Горячая, острая сталь аккуратно скользнула под сургучную бляху. Нижний слой размягчился, печать отделилась от бумаги целиком, словно крупная монета. Толстой иглой Карасев быстро вытянул нити шпагата из остатков размягченной массы. Развязал.

Пакет вскрыт.

Я снова посмотрел в коридор. Шкет не сдавал позиций. Теперь он натурально целовал край кителя полковника, причитая о голодном детстве. Литвин слушал, брезгливо морщился, и при этом сам не понимал, насколько втянулся в игру.

Роль благодетеля, да еще в присутствии трех зрителей, тешила раздутое эго Желтушного. Особенно после того, как ему дали пинка под зад и выкинули из Ставки. Да, официально все выглядело прилично. Типа, отправили с промежуточным отчетом. Но Литвин не дурак. Он прекрасно понял, это был именно пинок под зад.

Еще мгновение и чертежи перекочевали из конверта Мишке за пазуху. Шпагат был завязан обратно. Карась снова нагрел бритву, приложил к нижней части снятой печати, подплавил сургуч и плотно прижал оттиск к узлу. Застыло намертво. Не найти ни единого следа взлома.

Секунда — Мишка потушил свечу, запер портфель. Инструмент исчез в вещмешке. На всю операцию ушло меньше четырех минут.

— Готово, валим, — шепнул Карасев, хлопнув меня по плечу.

В этот момент Литвин, вдоволь насладившись ролью вершителя судеб, решил переходит к финальной части.

— Ладно. Сдашь его коменданту на первой же крупной станции. Пусть в детприемник оформляют, — скомандовал полковник сержанту.

Все. Еще пара минут и Желтушный развернется, чтобы идти обратно в купе. Надо ускоряться.

Мы с Карасем оставили дверь открытой ровно настолько, как было до нашего появления, и скользнули обратно в нерабочий тамбур. Площадка, сцепка, лязг буферов, почтовый вагон.

Мишка привалился спиной к дощатой переборке, выдохнул, широко усмехнулся. Документы были у нас. Теперь оставалось самое простое — сойти незамеченными.

Мы с Карасем благополучно вернулись в свой почтово-багажный вагон. Старлей сразу передал чертежи мне.

— Держи, лейтенант. Работа сделана, остальное — твоя забота. Давай, не подведи, постарайся, чтобы эти бумаги попали начальству. Пусть они разберутся. Ты прав, не просто так Воронов нам ключик подбросил. Затеял что-то, гнида, со своими немецкими хозяевами.

— Конечно, все сделаю, — с невозмутимым лицом ответил я.

Хотя сам уже прикидывал, как поступить дальше со схемами. Оптимальный вариант — сжечь. И это было бы логично. Но… Есть ощущение, чертежи «Колокола» для шизика важны. Не думаю, что он их рисовал по памяти, да еще гелевой ручкой. Скорее всего, притащил из будущего, как и другие предметы.

А что можно сделать с вещью, которая дорога сумасшедшему ученому? Правильно. Использовать в качестве объекта шантажа. Пока, правда, не понимаю, как именно, но, думаю, по ходу пьесы разберемся. Уничтожить бумаги всегда успею. Сейчас разумнее их спрятать. Например, положить к той ампуле из-под инсулина, которая ждет своего часа в тайнике, в водонапорной башне.

Мы, не задерживаясь, прошли через весь вагон в задний нерабочий тамбур.

Поезд, как назло, набирал ход. Мерный, ленивый перестук колес на стрелках сменился сплошным, вибрирующим гулом. Вагон раскачивало все сильнее. Прыгать на ходу при такой скорости — самоубийственная затея. Но и ждать до следующей станции — не вариант. Уедем слишком далеко, задолбаемся потом возвращаться к нужному квадрату. Потеряем драгоценное время. Нам так-то надо еще оперативно-разыскные мероприятия проводить. Котов ждет отчета.

Карасев приник ухом к холодному металлу торцевой двери, вслушиваясь в грохот состава. Глаза прикрыты, на лице — полная концентрация и дзен.

— Чего это ты со створкой обнимаешься? — спросил я Мишку.

— Погоди, сейчас… — прошептал он, не открывая глаз. — Центробежная пошла. Слышишь, как реборды скрипят? Затяжной поворот. А за ним подъем. Машинист сбрасывает пар.

Я попытался прислушаться — ни черта не понял. По мне — звуки если изменились, то не сильно. А вот чисто физические ощущения — очень даже. Вагон заметно накренился, скорость реально начала падать. Состав теперь двигался не быстрее тридцати километров в час. Может, чуть меньше.

Мишка резко откинул засов, с лязгом распахнул тяжелую торцевую дверь.

В тесный тамбур тут же ворвался оглушающий грохот колес, тугой поток сквозняка и едкая угольная крошка. Мы шагнули на открытую заднюю площадку. Дальше — только глухой обрыв и убегающие вдаль, в серый утренний туман, две блестящие нитки рельсов.

— Прыгаем по ходу движения, в сторону и под откос! — коротко проинструктировал Карась, перекрикивая завывания ветра. — Группируйся в воздухе. Перекат через здоровое плечо. Больное береги, а то рана разойдется, кровью истечешь. Придется тебя на себе тащить до самой Свободы.

Старлей высказался, повис на поручнях, развернул корпус по направлению движения. Первым делом — бросил свой вещмешок. Затем мощно оттолкнулся от нижней ступеньки, прыгнул вперед и в сторону от состава.

Приземлился он технично, с настоящим изяществом каскадера. Едва сапоги коснулись гравийной насыпи, Мишка пружинисто подогнул колени, амортизируя жесткий удар. Мгновенно ушел в низкий, смазанный перекат через плечо и, проскользив по жесткой траве откоса, мягко погасил остаточную инерцию. Буквально через пару секунд старлей уже снова стоял на ногах внизу, вне опасной зоны.

— Чертов выпендрежник, — буркнул я себе под нос.

Затем сделал глубокий вдох, покрепче перехватил холодный металл. Оттолкнулся от рифленого железа и сиганул в пустоту. В голове пульсировала только одна мысль:" Хоть бы не убиться к чертям собачим!"

Мой «полёт» был жестким и не таким красивым как у Карася. Сапоги ударились о гравийную насыпь. Ноги мгновенно подкосились. Правое плечо, левый бок, перекат. Колючая влажная трава хлестнула по лицу. Мир завертелся волчком и резко остановился.

Несколько минут я просто лежал на спине. Пытался восстановить дыхание. Потом осторожно пошевелил руками, ногами. Все цело. Раненое плечо ныло, но боль была тупой. Резких прострелов нет. Быстро сунул руку за шиворот — чертежи на месте.

— И чего ты тут разлегся? — раздался прямо надо мной насмешливый голос Карасева.