СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Ларин Павел - Страница 44

Полежал минут пять, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, какого черта происходит. Лучше не стало. Хотя за дверью, в коридоре стояла абсолютная тишина, а в палате я был один. То есть очевидной причины для тревоги не имеется.

На улице уже стемнело, настенные часы показывали начало первого ночи.

— Что за хрень…— пробормотал себе под нос.

Затем принял сидячее положение и спустил босые ноги на прохладные доски пола. Голова слегка кружилась, однако боль в плече притупилась и общее состояние казалось на удивление неплохим. Если не считать этой внутренней панической истерики, все остальное — можно сказать, в норме.

Сполз с кровати, подошел к окну, отодвинул край старого суконного одеяла, выполняющего роль светомаскировочной шторы.

На горизонте, там, где угадывалась линия передовой, небо периодически вспыхивало бледными зарницами. Низкие, тяжелые тучи клубились над Свободой, собираясь в сплошной грозовой фронт. Вдалеке глухо, раскатисто ворчал гром, сливаясь с артиллерийской канонадой. Дождь еще не начался, но чувствовалось, что вот-вот снова вольет.

В окно мне было видно внутренний двор. Там царила суета. Во тьме едва угадывались силуэты «полуторок» — узкие щели светомаскировочных насадок бросали на асфальт тусклые желтые полосы. Санитары сгружали носилки. Привезли новую партию тяжелых.

Остро захотелось курить.

Настоящий Соколов подобных привычек не имел, а вот майор Волков в прошлой жизни дымил как паровоз, особенно в моменты крайнего напряжения. Сейчас, видимо, все нервяки, что копились с первого дня пребывания в 1943 году, прорвали плотину. Организм требовал удовлетворения старых потребностей.

Обернулся, внимательно осмотрел комнату.

На маленькой, скромной тумбочке, притулившейся в углу, стояла кружка с остывшим чаем и миска, в которой виднелась какая-то каша. Судя по всему, приготовленная на воде. Все. Больше ничего. Гимнастерка и галифе ожидаемо отсутствовали. Их отправили в прачечную на прожарку. Зато рядом рядом с койкой обнаружились стоптанные суконные тапочки. Уже неплохо.

Придется щеголять по коридорам в одном исподнем. Халата не выдали, но казенная бязь нательной рубахи и кальсон выглядит вполне пристойно. Да и вряд ли кто-то будет заглядываться на меня в госпитале. Женская часть персонала столько дерьма тут видит, иногда в буквальном смысле, что разгуливающие в нательном белье лейтенанты эротических фантазий не вызовут. А курить хочется так, что уши пухнут.

Прошлепал босыми ногами к кровати, натянул тапочки и вышел в коридор. Двигался осторожно, без суеты. Да, мне однозначно стало лучше, но с резкими движениями лучше повременить.

В коридоре царил полумрак. Дежурное освещение присутствовало, только пользы от него было не особо много.

Остановился, посмотрел по сторонам, изучая обстановку.

Насчитал в изоляторе пять палат. Три из них сейчас заняты не по назначению. В первой лежу я. Меня почему-то решили поселить отдельно от остальных пациентов. Вторая пустует. Третью занял Савельев. У его двери, сидя на стуле, клевал носом одинокий боец с ППШ на коленях. Тот самый бедолага, которому Котов сегодня устроил спектакль.

Четвертая палата тоже свободна. А вот пятая, которая находится чуть в стороне, в небольшом аппендиксе, на данный момент — самое важное во всей Свободе место. По крайней мере для меня. Там лежит Крестовский.

Как я это понял? Да потому что возле комнаты дежурили сразу два конвойных. Не сидели на стульчике, как тот, что охраняет Савельева, а замерли по стойке «смирно», с автоматами наперевес.

— Вот сука, — тихо хмыкнул я вслух, — Даже в полудохлом состоянии эта тварь ухитряется быть на особом положении.

Пара бойцов на одного Воронова. Да уж. Видимо, Назаров решил не рисковать. Слишком опасен Пророк.

Я прошел к выходу из изолятора. Никто из красноармейцев на меня не отреагировал. Лейтенант Соколов не входит в их зону ответственности. Миновал пустующий пост дежурной медсестры, вышел на улицу.

Ночной воздух был влажным и душным. Гроза надвигалась стремительно. Раскаты грома становились все громче.

Спустился по ступеням, подошел к раскидистой липе.

Мимо, как по заказу, пробегал уставший водила.

— Браток, угости табачком, — окликнул парня.

Тот молча сунул мне в руку измятую папиросу, чиркнул спичкой, а затем снова рванул по своим делам.

Я глубоко затянулся, тут же почувствовал, как неприученные к табаку легкие лейтенанта сжались от спазма. Закашлялся, выдыхая дым. Зато на душе стало хорошо.

Нет, все эти пагубные привычки — исключительно «хотелки» мозга. Он просто ищет, чем заткнуть сосущую дыру внутри, когда случается нервяк. Вот и все. Осталось только понять, что конкретно сейчас так беспокоит мое подсознание.

Предчувствие? Бред какой-то… Все же хорошо. Котов решает с Понырями и Савельевым. Ищет предателя в штабе. Я — вполне себе жив и почти здоров. Шизик… Ну этот один черт сдохнет. Придется ему помочь. Снова. Пока не знаю как, но есть время придумать способ.

Привалился здоровым плечом к шершавому стволу и принялся наблюдать за разгрузкой.

Санитары работали споро. С кузова очередной машины бережно сняли носилки с бойцом. Его голова была замотана окровавленными бинтами так, что торчал только нос.

Внезапно на крыльце госпиталя появилась знакомая фигура. Гимнастерка, затянутая под портупею, юбка чуть ниже колена, темная прядь, выбившаяся из-под берета. Скворцова.

Это было так неожиданно, что я снова подавился дымом. Закашлялся, как малолетка, впервые решивший попробовать папироску.

— Несите сюда, — велела Елена Сергеевна санитарам, — Первая операционная, Тимошин уже ждет. Быстрее давайте.

Сначала испытал чувство сильного удивления. Зачем Скворцова притащила раненого в Свободу, если сама служит в Золотухино?

Но потом, когда она назвала фамилию хирурга, понял. Скорее всего, дело в парне с замотанной головой. Тимошин отличный врач, это факт. Думаю, Елене Сергеевне понадобилась его помощь. Случай, наверное сложный. Или возможностей ПЭП не достаточно конкретно для этого раненого.

Синеглазка проводила санитаров внутрь, затем снова вышла на крыльцо. Устало потерла виски и двинулась к машине. Так уж вышло, что путь был только один — мимо старой липы.

Естественно, Скворцова чисто физически не могла меня не заметить. Она споткнулась на ходу, сделала еще один шаг, а потом остановилась. В неверном свете луны ее синие глаза казались почти черными.

— Лейтенант Соколов, — голос Елены Сергеевны дрогнул. — Неужели вы все-таки в госпитале? Это чудо какое-то. Вас уговорили подлечиться?

— Да что вы! Ни в коем случае. Просто дышу воздухом, — спокойно ответил я, делая очередную затяжку. — А вы, гляжу, привезли сложного пациента? Сами не справляетесь?

Черт его знает, почему, но стоит нам оказаться рядом, начинаю вести себя как настоящий придурок. Ведь совсем другое хотел сказать. Например, что ужасно рад ее видеть.

— Конкретно в данном случае — не справляюсь. Вы правы. Потребовалась помощь более квалифицированных врачей, — спокойно ответила Скворцова.

Мы замолчали. Оба. Между нами отчетливо ощущалось напряжение. То самое, оставшееся неразрешенным после поцелуя в Золотухино.

Синеглазка будто чего-то ждала. Может, продолжения. А может, объяснений или хотя бы намека, что моя резкая холодность — это ошибка.

Внутри глухо заворочалось предательское желание шагнуть навстречу, прижать эту невероятную женщину к себе. И пошло все к черту. Но холодный рассудок жестко пресек дурацкий порыв.

Нельзя. Рядом со мной — зона риска. В большинстве случаев — смертельного риска. Чем дальше Скворцова от лейтенанта Соколова, тем лучше для нее.

— Так вы повышайте свою квалификацию, чтобы не полагаться на других, — произнес я ровным, отстраненным тоном. — Рад видеть вас в добром здравии, товарищ военврач. Удачной обратной дороги.

Скворцова едва заметно вздрогнула. В ее глазах мелькнула острая, неподдельная обида. Елена Сергеевна кивнула, круто развернулась и пошла к машине. Ни слова на прощание не сказала.