Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов - Соколова Надежда - Страница 6

Бабушка Аделина говорила это таким тоном, будто решала, вынести мусор или полить цветы — спокойно, буднично, с лёгкой улыбкой, от которой у меня начинали дёргаться уголки губ, потому что я знала эту улыбку: она означала, что возражения не принимаются и даже не рассматриваются, как жалобы на призраков в подвале — ты их просто не слышишь, и всё. А на деле — отправляла меня в другой мир. На несколько месяцев. С домовушкой, которая, между прочим, умела храпеть так, что стены дрожали, и при этом храп её был такой заливистый и многоэтажный, что даже императорский огненный саламандр в соседнем дворце, говорят, просыпался и начинал нервно дышать, думая, что это извержение вулкана.

В общем, без меня меня женили. Даже не женили — сосватали. В приказном порядке.

Пришлось брать с собой бабушкину домовушку Феньку (которая уже сидела в прихожей с узелком, полным сушёных сухарей — там были и ржаные, и пшеничные, и даже с маком, который она специально припрятала от Барсика, потому что кот, по её словам, «не умеет ценить хорошую выпечку», — и нетерпеливо постукивала ногой, отбивая ритм какой-то заунывной мелодии, которую она насвистывала сквозь зубы) и шагать в портал. На прощание я обернулась: мама махала мне кружевным платочком — тем самым, с вышитыми васильками, который она обычно приберегала для особо торжественных случаев, и на глазах у неё блестели слёзы, хотя она делала вид, что просто соринка попала; отец с братьями изображали скорбь на грани фальши — они стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди, и их лица выражали такую патетическую печаль, что можно было подумать, будто я отправляюсь на войну, а не на практику в соседний мир, причём Виктор даже вздыхал для убедительности и прижимал ладонь к сердцу; а бабушки синхронно кивнули, мол, иди, не позорь род, и их кивки были такими слаженными, словно они репетировали это неделю. Барсик, как уже было сказано, прыгнул следом, потому что кот всегда знает, где сосиски вкуснее, — в последнюю секунду я увидела, как он оттолкнулся от порога всеми четырьмя лапами, оставив на деревянном полу четыре глубоких царапины, и влетел в портал с диким воплем, зацепившись когтями за мой рукав и порвав его окончательно, до самой манжеты.

Портал, кстати, был отвратительного болотного цвета — такого мутно-зелёного, с жёлтыми разводами, будто кто-то вылил в ведро всю подозрительную жидкость из лаборатории, — и пахло от него озоном и кошачьей мятой, причём мятой свежей, только что сорванной с грядки, что вызывало у меня ассоциации с бабушкиным огородом и с Барсиком, который однажды завалился в дом с этой самой мятой на усах и был невменяем два часа. Прямо как дома. В этом запахе было что-то родное и одновременно тревожное — будто мир Дартис, куда я отправлялась, уже готовил мне какой-то подвох, замешанный на зелени и электричестве.

Мир Дартис (в переводе на мой родной язык называвшийся «подарком богов» — ирония, да и только, потому что подарки от богов обычно оказывались либо проклятыми, либо требующими сложного ухода, как те драконьи яйца, которые бабушка Серафима однажды принесла с базара и которые так и не вылупились за сорок лет), подобранный мне семьей для практики, был, что называется, магически развитым. Здесь магия лилась из самого воздуха. Буквально: если знать, где встать и как дышать — нужно было стоять на левой ноге, правую слегка согнуть, выдохнуть через нос и вдохнуть через рот, как нас учили на курсе «Элементарная атмосферная магия» в академии, — можно было набрать полные лёгкие искрящейся субстанции, которая на вкус напоминала лимонад с мятой, и тогда настроение улучшалось само собой, даже без утреннего кофе, который я, кстати, не пила уже третий день, потому что в моём чемодане закончились запасы, а местный ячменный суррогат походил на жидкий песок. Правда, почувствовать её могли не все.

Считалось, что в Дартисе самые сильные маги — те, кто имел в родне аристократов, желательно до седьмого колена, с фамильными склепами и семейными хрониками, которые никто не читал, но все гордо упоминали за ужином. Ну, на худой конец — купцов третьего поколения, с хорошей родословной и без пятен на репутации, а пятном считалось даже случайное банкротство прадеда или брак с горничной, о которой забыли упомянуть в документах. Простым работягам и обычным крестьянам магия была якобы неподвластна, и они ходили с опущенными головами, когда мимо проходили аристократы, хотя иногда в их взглядах мелькала такая хитринка, что я подозревала неладное. Якобы, да. Я лично знала пару работяг, скрывавших свою силу под видом «случайного везения» — один, например, никогда не ошибался в лотерее и выигрывал каждый месяц ровно столько, чтобы купить новый сарай, но никогда ни больше, ни меньше, а второй мог починить любой механизм, просто дунув на него — и дул он с таким сосредоточенным лицом, будто это было величайшее заклинание всех времён. И аристократов-немагов тоже знала. Та же найра Августа не даст соврать — её магический потенциал был где-то на уровне засохшего кактуса, который даже поливать бесполезно, потому что он уже три года стоит без воды и ничего, жив, и при этом она умудрялась носить фамильные амулеты, которые даже не светились в её руках. Впрочем, ей как раз магия была и не нужна. А ну как одним приворотом приворожит к себе всех принцев-драконов в радиусе тысячи километров? Казнят же. Не принцев. Её. Я даже представила эту картину в красках: драконы в человеческом обличье стоят с букетами, их чешуйчатые хвосты подозрительно дёргаются под плащами, а Августа в фате посредине, сияющая, как майское солнце, и уже размахивает брачным договором в тридцати экземплярах, а судьи в мантиях сидят в первом ряду и точат перья для подписания смертного приговора, и при этом у всех одинаковое выражение лица: «Ну, сама виновата».

— О чем задумалась? — поинтересовалась Фенька, выводя меня из мыслей о магии и аристократах.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги в своих вечно съезжающих тапках, и грызла сушёный кренделёк — тот самый, из её бесконечного запаса, который она, судя по количеству, собралась растянуть на весь срок практики, а может, и на всю оставшуюся жизнь. Крошки сыпались на пол с завидной регулярностью, образуя вокруг неё небольшое мучное облако, и я мысленно уже прикидывала, кому прикажу подметать — вероятно, той же горничной, которая вечно прячется за углом и подглядывает за мной, потому что у нас в кабинете, по слухам, водится привидение уборщицы, а я не горничная, чтобы с ним договариваться.

— Об Августе, — проворчала я, отворачиваясь от окна, за которым розовое солнце Дартиса медленно клонилось к закату, окрашивая небо в цвета переспевшей малины и слегка подгоревшего мармелада, и на горизонте уже зажигались первые звёзды, которые здесь были почему-то фиолетовыми и мерцали с ритмом, похожим на сердцебиение. — Достала она меня прямо до печёнок своим желанием выйти замуж. Ещё и договор подписала — теперь я обязана ей помогать, а не могу просто сказать «отстань и иди к менталисту», потому что у меня красный диплом и я давала клятву не бросать клиентов на полпути, даже если они сводят меня с ума.

— Вообще-то, нормальное желание, вполне адекватное, — нравоучительно заметила Фенька, копируя голос моей бабушки Серафимы. Получилось жутковато: та же интонация — чуть в нос, с прищёлкиванием на каждом втором слове, — та же лёгкая картавость, от которой у меня мурашки бежали по коже, и тот же жест — указательный палец поднят к потолку, как будто она там увидела что-то важное и пытается привлечь моё внимание к невидимым письменам. — Все женщины должны хоть раз побывать в браке. Хотя бы для того, чтобы узнать, что такое совместное хранение носков и бесконечные споры о том, в какую сторону вешать туалетную бумагу.

— Чтобы понять, что свободной жить лучше? — фыркнула я, плюхаясь в кресло, которое жалобно скрипнуло под моим весом — причём скрип был такой протяжный и многострадальный, будто кресло помнило ещё всех практикантов за последние сто лет и устало молчать об этом.

Я, вообще-то, не такая тяжёлая, просто кресло старое — ещё с прошлого практиканта, который, говорят, был гномом и носил с собой мешок камней для медитаций, так что пружины у него основательно просели.