Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов - Соколова Надежда - Страница 9

«Притереться» — это, конечно, смешно. Два дракона (она оборотень, но тигрица — зверь серьёзный, почти драконьего калибра, с когтями, которыми можно вскрыть консервную банку за секунду, и с рыком, слышным на три деревни) притираются обычно искрами и чешуёй, а иногда и случайными пожарами, если они не поделили территорию или кто-то из них наступил на хвост другому. Я уже мысленно готовила себе успокоительное покрепче — тот самый пузырёк с валерьяной и мятой, который я держала в сейфе рядом с договорами Августы, потому что когда драконы начинают выяснять отношения, даже стены дворца, по слухам, начинают нервно потеть.

Принцесса собиралась приехать со свитой, в которую входили оборотни обоих полов — целый караван из двадцати повозок, сопровождаемый охраной, поварами, портными, личным астрологом и тремя ручными волками, которые, как уверяли, были «просто домашними питомцами», хотя у меня от их взгляда по спине бежали мурашки. И весь двор уже готовился встречать будущих жениха и невесту, ходили слухи, присматривались пары, кто с кем станцует на балу, кто кому сделает предложение, кто кого случайно заденет локтем и устроит скандал. Аристократы потирали руки, потому что любой королевский визит — это возможность засветиться и, если повезёт, пристроить дочку за какого-нибудь богатого наследника; портные шили новые платья без остановки, иголки сверкали в их руках так часто, что казалось, будто в мастерских идёт дождь из серебра; кухня закупала мясо тоннами, потому что оборотни, как известно, едят много и с удовольствием — по слухам, одна тигрица-оборотень за завтраком способна осилить трёх куропаток и полкабана, не поморщившись. В общем, народ жаждал развлечений, императорский двор Дартиса последние месяцы скучал без приличного скандала — последний громкий случай был связан с тем, что какой-то барон перепутал заклинания на празднике и превратил императорские клумбы в полчище прыгающих кактусов, и теперь все ждали чего-то более грандиозного, а тут такое событие, целая принцесса с тигриными полосками.

Мне, пусть и не замужней даме, подобные вещи были не интересны, потому что я, в отличие от половины женского населения Дартиса, не мечтала о драконьем принце, а мечтала о тишине, тёплом чае, и чтобы никто не дёргал меня с вопросами: «А правда ли, что он такой же красивый вблизи?». Я целиком и полностью погрузилась в работу и не собиралась мешать её с личной жизнью, даже если бы сам кронпринц пришёл ко мне с букетом — у меня, между прочим, аллергия на некоторые магические цветы, и он бы чихал три дня, не будь у него защитных амулетов. В моём кабинете скопилась кипа неразобранных заявок — от поиска пропавших колец (обычно они оказывались в карманах мужей, которые делали вид, что ничего не теряли) до снятия проклятий с фамильных туалетов (да, такое тоже бывает, не спрашивайте, как это работает, я сама в ужасе, когда впервые столкнулась с этим), и ещё три заявки на «сделайте так, чтобы моя свекровь перестала меня видеть в зеркалах», и одна на «приворожите мою собаку к соседской таксе, они такие милые, когда вместе играют» — последнюю я отложила отдельно, потому что даже я не знаю, как подойти к собачьей любовной магии с дипломом в руках. Вот отработаю практику, получу заветную «корку» — ту самую бумажку с золотым тиснением и восемью подписями, без которой меня никуда не возьмут в приличном мире, — вернусь на Землю и уже там начну присматривать себе жениха. Может быть, если настроение будет, и если он не будет пахнуть драконьей серой. И если он не будет лезть с разговорами по утрам, пока я не выпью кофе — чёрного, без сахара, сваренного в турке, а не заваренного магией, потому что магический кофе всегда отдаёт металлом. А пока — работа, работа, работа. И никаких принцев. Даже таких кареглазых, даже с идеальным профилем, даже с амулетами от всех проклятий. Нет, спасибо, я лучше с Августой разберусь, чем с драконьей свадьбой стану связываться.

— Это разве новость, — пренебрежительно хмыкнула я в ответ на слова Барсика, причём хмыканье вышло с лёгким присвистом, потому что я как раз заваривала себе чай и случайно вдохнула пар вместе с воздухом. — Об этой новости весь двор гудит уже несколько дней, даже конюхи в конюшне и те обсуждают, какая у принцессы будет карета и сколько лошадей её повезут. Я даже знаю, какую ткань на платье выбрала будущая свекровь — императрица, говорят, остановилась на серебряном парче с золотым шитьём, и это при том, что принцесса Адилия, по слухам, предпочитает охотничьи костюмы, а не бальные платья, — а мне, между прочим, это совершенно не нужно, потому что я фея-практикант, а не придворный модельер и не сваха.

— Так принцесса не одна приезжает, — хитро прищурился рыжий бандит, и его зелёные глаза сузились в две щёлочки, в которых заплясали огоньки такого ехидства, что я сразу поняла: сейчас он скажет что-то, отчего мне захочется запустить в него чашкой. Он сидел на подоконнике и хвостом рисовал замысловатые узоры на пыльной поверхности, причём узоры эти напоминали то ли руны, то ли карту местности, то ли просто его раздражённые каракули, потому что он не мог усидеть на месте и постоянно дёргал кончиком хвоста, поднимая мелкие пылинки, которые кружились в лучах розового заката. — А вместе со своими тремя сёстрами. А они, как ты помнишь, все не замужние, все в самом расцвете сил, все с охотничьими трофеями на стенах замка и с репутацией, от которой у женихов трясутся колени.

А вот это ой. ОЙ, ОЙ-ОЙ.

Четыре принцессы-оборотницы при дворе… Мама, роди меня обратно! У нас на Земле есть поговорка про четырёх бабок на одной лавке, но это не то. Это совсем не то, потому что бабки обсуждают погоду и огурцы, а принцессы-оборотницы обсуждают, у кого больше шкур на поясе и чей рык слышнее на три километра. Четыре принцессы-оборотницы — это четыре женщины с королевской кровью, которая бурлит и пенится у них в жилах, с острыми зубами, способными перекусить стальной прут без усилий, и с привычкой решать споры через мордобой, причём шум стоит такой, что стекла в соседних дворцах начинают нервно звенеть. Причём две из них, по слухам, ещё и магией владели — огненной, не дай боги, и если одна из них разозлится, то от канделябров останутся только воспоминания и лужицы металла на полу. Я даже прикинула вероятность того, что мне придётся их обслуживать, — примерно девяносто процентов, потому что я единственная фея-практикант в этом дворце, и все просьбы, связанные с «магической косметикой», «настройкой фамильных амулетов» и «снятием порчи с любимой тиары», летят прямиком ко мне.

Оборотницы, вампирши, эльфийки гордились своей красотой, так же, как драконицы – родовитостью. Чем чище была кровь у представительниц той или иной расы, тем прекрасней или «породистей» считались они, и все они измеряли свою ценность в поколениях, в длине ушей, в остроте клыков или в блеске шерсти — словом, в том, что не имело никакого отношения к уму, доброте или чувству юмора.

У эльфиек, например, уши должны были быть определённой длины и изгиба — ровно три сантиметра, с небольшим заострением на конце, и если ухо было чуть короче, то эльфийку могли не принять в высшее общество, и она сидела на всех балах у стены, демонстративно глядя в потолок.

У вампирш — клыки определённой белизны и остроты, настолько идеальные, что ими можно было вскрывать письма, не повредив бумагу, и они носили с собой специальные пилочки для заточки, как носат носовой платок.

А у оборотниц — блеск шерсти во второй ипостаси, который сравнивали с лунным светом, с отражением звёзд в горном озере, с поверхностью самого лучшего шёлка, и если шерсть была тускловатой, то оборотница могла заказать специальные мази и притирания, стоившие как небольшой корабль.

Драконицы же мерились количеством прапрабабушек, не запятнавших себя браками с низшими расами — у них водились специальные родословные книги, толщиной с энциклопедию, и они перелистывали их на приёмах с таким видом, будто это были любовные романы, и вздыхали над каждой страницей.

Я по сравнению с ними, невысокая, худая, рыжая, с зелёными глазами и со слегка вздёрнутым носом, который был усыпан веснушками — теми самыми, которые я ненавидела в детстве, а теперь просто игнорировала, — была как моль по сравнению с бабочкой. Или как воробей рядом с павлинами, которые распускают свои хвосты и кричат так, что уши закладывает. Мои крылья — полупрозрачные, с лёгким перламутровым отливом, как у стрекозы, которая купалась в молоке, — тоже не впечатляли: у настоящих фей-аристократок они переливались всеми цветами радуги и звенели на ветру, как арфы, издавая мелодичные звуки, от которых у придворных начинало щипать в носу. Мои просто тихо шуршали, когда я нервничала, — сухое, бумажное шуршание, как будто кто-то перелистывал старую книгу в соседней комнате, — и я всегда прятала их под мантией, чтобы никто не видел, как они дрожат от смущения. Не сказать, чтобы меня сильно задевала моя не особо яркая внешность — у меня, в конце концов, были диплом с красным тиснением, голова на плечах, которая мыслила логично даже по утрам, и кот, который умел говорить, что уже само по себе достижение и перекрывает любую внешнюю неидеальность, — но пересекаться сразу с четырьмя принцессами желания не возникало. Они такие красавицы, такие породистые, такие… громкие, и каждая из них привыкла, что вокруг неё вьются придворные, словно мухи над мёдом. Оборотницы, особенно в предвкушении охоты (а при дворе они, несомненно, будут охотиться на женихов, как на диких кабанов), создают много шума, и этот шум обычно слышен на три этажа вниз и на два крыла в стороны.