Венеция. История воды и суши - Маньо Алессандро Мардзо - Страница 30

Венеция должна была думать о том, чтобы не подавлять больше необходимого местную автономию и не усугублять враждебность, которая могла стать опасной в кризисные моменты. Именно так и произошло во время войны Камбрейской лиги, когда часть аристократии на материке восстала против Светлейшей республики и поддержала императорские войска, тогда как народ сохранил верность Венеции. На следующий день после поражения в битве при Аньяделло Никколо Макиавелли с удивлением отмечал, что веронский крестьянин предпочитает умереть, нежели отречься от Венеции: «Вчера вечером один из них сказал епископу, что он всегда был предан знамени святого Марка и хочет умереть вместе с ним, а без него жить не хочет; епископ приказал его повесить».

В самых крупных городах было по два венецианских ректора: подеста, который осуществлял судебные функции, следил за общественным порядком и управлял городскими учреждениями на основе уставов, и капитан, отвечавший за военную составляющую и занимавшийся сбором значительной части налогов. В очень больших городах был еще казначей, который отвечал за финансы города. В более мелких городах был только один ректор, осуществлявший функции как подеста, так и капитана.

В конце XV века 130 патрициев из 831, занимавших государственные должности (от дожа до командующих галерами, что часто было первым этапом карьеры молодых аристократов), находились на материковых землях, В Падуе, самом крупном городе Стато да Teppa, было шесть или семь присланных из Венеции патрициев — очевидно, что нельзя говорить ни о нашествии иностранного правящего класса, ни о тотальном контроле над подвластными городами.

Главной обязанностью ректоров было исполнение функций апелляционного суда, что являлось одним из способов поддержки жителей: крестьяне знали, что венецианский судья мог защитить их от произвола местной знати, и именно этот факт — по крайней мере, отчасти — объясняет причины поддержки народом венецианского правительства.

Одним из самых громких случаев вмешательства венецианских судей в защиту подданных на материке был процесс против Паоло Орджиано, которого в 1607 году приговорили к пожизненному заключению за насилие над девушкой из его деревни. Весьма вероятно, что именно эта история легла в основу «Обрученных» Алессандро Мандзони: это один из немногих процессов, рассматривавшихся Советом десяти, документы которого не были уничтожены. Паоло был мелким дворянином и вместе с другими аристократами и лихими ребятами заправлял всеми делами в деревне Орджиано, расположенной примерно в 40 километрах от Виченцы. Одной из его жертв стала молодая крестьянка Фьоре Бертола, жившая с матерью. Несмотря на угрозы, девушка вышла замуж за своего жениха Винченцо Гальвана, но Паоло похитил ее и увез в свой замок, где постоянно подвергал насилию. Его деяния оставались безнаказанными благодаря защите его дяди, графа Сеттимио Фракандзана, однако на его пути встал монах Людовико Одди, уговоривший молодых супругов обратиться к венецианскому подеста Виченцы. Тот, однако, не вмешался, а дядя-граф убедил епископскую курию начать процесс против монаха. В итоге дело закончилось в Венеции: Совет десяти устроил широкий процесс, в котором участвовали 14 обвиняемых, 50 жертв (Орджиано и его приспешники были серийными насильниками молодых крестьянок) и 144 свидетеля, после чего справедливость наконец восторжествовала. Как мы видим, главные участники этой истории очень похожи на персонажей романа, написанного в XIX веке. Возможно, Мандзони изучал протоколы судебного процесса в годы, когда Милан был столицей Ломбардо-Венецианского королевства и туда перевезли из Венеции архив Совета десяти. Именно к тому времени (1824) относится первый вариант романа под названием «Фермо и Лучия».

Экспансия на материк в итоге оказала влияние и на язык Венеции. Большую роль в этом сыграла иммиграция, вызванная эпидемиями чумы, когда было необходимо восполнять население обезлюдевшего города. Некоторые признаки этого процесса можно наблюдать уже после Черной смерти 1348 года: для того чтобы стать гражданином Венеции, стало достаточно прожить в ней два года, а не 15, как было прежде. Гораздо более глубокими были иммиграционные волны после чумы 1575 и 1630 годов (во время первой умерло 30 процентов венецианского населения, во время второй — 40). Приехавшие с материковой части люди занимались традиционными ремеслами и изменили социальное полотно Венеции: город моряков превратился в город ремесленников. Прежние лингвистические формы сохранились в консервативных районах периферии, тогда как в передовых центральных зонах они были забыты, как, впрочем, происходило и в других местах. В наши дни следы старого венецианского языка можно обнаружить в диалекте Кьоджи — таким образом, этот диалект стал более венецианским, чем сам венецианский.

Арсенал

Сегодня в венецианском Арсенале царит тишина, неестественная для этого места, которое по своему предназначению должно было быть наполнено разными звуками. Можно представить себе скрежет пилы, стук топора, рубанка, молотка, почти услышать ругательства, окрики, приказы многих поколений рабочих, чья жизнь прошла в этих стенах. Интересно, были ли хорошо смазаны петли, встроенные в башни по бокам ведущего внутрь канала, скрипели ли они, когда приоткрывались ворота, чтобы пропустить очередную галеру, направлявшуюся в Левант? Какие звуки сопровождали выход государственного корабля — буцентавра, — когда он во всем своем великолепии выплывал из проема в правой части старого судового дока? Конечно же, крики рабочих, медленно опускавших тросы, которые месяцами удерживали в воздухе корабли, спокойно ожидавшие в своей «гавани». Конечно, плеск воды, в которую погружались весла, гул голосов тех, кто поднимался на борт, и музыка труб и барабанов, сопровождавшая все официальные венецианские церемонии.

Сегодня мы можем лишь представлять себе, чем был Арсенал Светлейшей республики. Он занимал обширную площадь в 48 гектаров: 36 — на суше и 12 — на воде. В левой стене парадных ворот сегодня можно видеть мраморную Мадонну, сделанную скульптором Якопо Сансовино и упомянутую его сыном Франческо в книге «Венеция. Город очень благородный и особенный» (1581), которая считается первым из многочисленных туристических путеводителей по Венеции. Через стеклянную дверь мы попадаем в место, обеспечившее господство республики на море.

^{Морские ворота Арсенала}

Перед нами простирается судовая верфь старого Арсенала — самого первого, того, где был создан флот, благодаря которому средневековая Венеция стала настоящей морской державой. Это пространство кажется непропорционально маленьким для подобного предприятия. Если мы посмотрим выше, то увидим два пирса по бокам, а еще дальше — бассейн, простирающийся до круговых зубчатых стен: этот судовой док для галер был сделан в конце XVI века, во время последнего большого расширения. Мы одновременно видим начало и конец проделанных работ, благодаря которым венецианский Арсенал превратился в одну из самых крупных и производительных верфей современной эпохи. Слева, в стене, которая сегодня является стеной Института военно-морских исследований, расположены два барельефа из белого камня: тот, что ближе к центру и больше по размеру, изображает маршала Иоганна Маттиаса фон дер Шуленбурга, героя Корфу, в 1716 году отразившего османскую осаду острова. А барельеф справа — шведа немецкого происхождения Отто Вильгельма фон Кёнигсмарка, который командовал сухопутными войсками во время Морейской войны, начавшейся в 1684 году. Командующим морским флотом был Франческо Морозини — именно этому завоевателю Пелопоннеса посвящен бронзовый орнамент входной двери. Три из четырех старинных каменных львов, охраняющих Арсенал снаружи, были привезены им в Венецию после этой войны, четвертого доставили с острова Корфу. Самый большой лев прежде был установлен у входа в Пирейский порт. Сегодня эти скульптуры являются редкими оригиналами эллинистического искусства, которые можно увидеть в открытом пространстве за пределами Греции.