После войны: остров Вай и боги песка - Чэнь Мастер - Страница 3

Но это слишком долго – в одиночку разбираться, как искали. Ну, понятно, что хакера ищут по тем следам и прочим разрушениям, которые он оставляет в нематериальном пространстве. И здесь очень легко ошибиться, тени в эфире – они и есть тени. Однако Шляйн был абсолютно уверен, что ошибки нет, а Шурик на острове есть. Он неправ? Не знаю. А вот что точно факт – он заслал меня на остров, с какой целью – это понятно только из его слов. Которым верить нельзя. И Шляйн знает, что я знаю, что он это знает.

То есть по его замыслу я должен быть здесь физически: это точно. И искать, фактически, призрак. Смотреть, что было не так в предыдущих поисках? А если всем, и особенно мне, должно только казаться, что я ищу этот призрак, а на самом деле все сложнее?

Все эти схемы я с бешеной скоростью прокрутил в голове за десять часов полета. Дальше заложил в камеру хранения аэропорта зимнюю куртку, тяжелые ботинки и много чего еще. Оставил себе сумку с тем, что требуется человеку пляжа, плюс один очень важный и тяжелый пакет из дьюти-фри. И никаких всем надоевших шуток с переходом к другой ячейке камеры хранения для извлечения оттуда целого арсенала вооружений – оружие мне, как очевидно считал Шляйн, не понадобится. Или – пока не понадобится? Сейчас – только голова?

И вот эта голова – с ней начало что-то происходить при пересадке на кукурузник в том же аэропорту в столице империи. И дальше, когда от кукурузника такси довезло меня до пристани, от которой на остров идут паромы.

На пристани этой голова моя начала формулировать неправильную мысль: да пошли вы все.

Это, собственно, самый популярный лозунг нашего сегодняшнего, послевоенного мира. Майки, платья, туники и хитоны – по всему миру и во множестве – украшены двумя буквами на уровне сердца. Английский еще держится за роль латыни наших дней, так что буквы – FU. То есть, по сути, «иметь тебя». Невежливый жест – похлопать пару раз двумя пальцами правой руки по этим буквам на груди, даже если их там нет. Вежливый – наоборот, прикрыть их на миг ладонью, фактически приложив руку к сердцу. Арабы и прочие воспринимают это особенно хорошо.

Да, так вот – я вам говорю: а пошли вы все. Здесь другой мир, здесь пахнет морем, и, например, надо бояться вот каких угроз и вызовов – а если не успею на последний паром в шесть вечера? Тогда плохо. Мест для ночевки на этом берегу нет… даже жилых домов, по сути, нет, то есть не было пять лет назад. Но была тетенька – почти черная кожа, фальшивое золото в ушах и в угольно-черных волосах, жилистые ноги, которые несли ее за угол прибрежных сараев.

Выходила она оттуда с местным жителем. И он грузил вот таких, опоздавших, на свою пропахшую рыбой лодку, заводил кашляющий мотор и вез по уже почти черной воде к отдаленно горящим огням острова Вай. Одинокий странник среди волн – это я.

А если сейчас лодочников здесь уже нет?

Но громадина последнего парома – ряды автомобилей на нижней палубе, толпа людей на верхней – меня ждала, потом заурчала мощным мотором, и вот я уже всматриваюсь в те самые огни острова, они все ближе. На подгибающихся от восторга ногах схожу на берег среди толпы прочих пассажиров, местных жителей, китайцев разного происхождения и европейцев – русская речь звучит здесь громко и весело: мама, а вот тут на пароме была какая-то Алиса, которая раздавала интернет… нет, мама, я не назгул, я римлянин, просто забавно же было, она, небось, и не подозревала…

Такси – страшные на вид маршрутки с мигающими огоньками вдоль крыши – они и сейчас на острове есть. Куда бы они делись – а куда так многое делось в нашем мире? Таксист привычно морщится, слыша слова: отель «Пески», сопровождаемые характерным жестом – рукой резко вниз. По этой части здесь никаких перемен.

А вот и то самое «вниз». Железный чумовоз сворачивает с нормальной дороги, заливает бешеным светом джунгли и с диким скрипом рессор и тормозов ползет вниз, градусов этак под тридцать-сорок, среди громадных деревьев, лиан и прочего ночного ужаса. И ползет, и ползет, завывая мотором. И конца немыслимой дороге нет.

Но вот и это кончилось. И – не может быть, здесь ничего не изменилось. Уходящая ввысь крыша под сложным переплетением деревянных балок, среди них и вдоль веранды – гирлянды разноцветных огоньков, без всякой системы и смысла. Никакого металла, а дерево это хочется потрогать и еще раз потрогать. Столики на веранде – да ведь там за ними люди, живые люди с бутылками пива (все так же пьют из горлышка, без стаканов – тут так заведено).

И вот я иду под этой крышей по знакомым шатким доскам, мальчик в лиловой с белыми цветами униформе несет мою сумку, слева – на подставке – бог Ганеш из серого камня, увитый цветами, справа успокаивающий Будда, на стене портрет императрицы, а впереди, с каждым шагом все ближе – за стойкой сияющий человек в той же униформе, но солидный, с чуть седеющими висками.

– Босс взад хорошо!

И, чтобы я не думал, что он совсем забыл английский, переводит:

– Добро пожаловать!

Я не то чтобы готов был заплакать – но вот он же помнит меня или делает вид… И триумфально достает из-под прилавка ключ, на котором написаны волшебные знаки: 17А.

Иду с сумкой (мальчик, пошел на две буквы, я здесь хожу один) по длинной, длинной садовой дорожке вдоль цепочки фонарей, желтых светящихся сфер на уровне колена. Они все здесь, эти домики на сваях. Море тоже здесь, невидимо шуршит слева, за домиками. Это мне снится?

Отель вообще-то – чудо, во множестве жадных и глупых стран этот драгоценный километр мягкого песка, к которому прижимается очень высокий, поросший джунглями склон… и эта тишина, абсолютная тишина… в прочих местах такой пляж был бы застроен бетоном и стеклом отелей, штук трех как минимум. Но на острове деньги решают не все, тут очень сложная и невидимая глазу система того, кто и чем владеет. И поэтому рай на белом песке – вот он, живет.

Мой домик – где? Он стоит, не может быть. Наверх раньше вели четыре деревянные ступеньки, нижняя была перекошена – и остается таковой, вот она, скрипит. Ключ подходит к замку. Кондиционер внутри – а, вот тут перемены. Было древнее дребезжащее чудовище, вдруг сходившее с ума и замораживавшее тебя насмерть. Тут – продукт китайского гения, тихий, вежливый, уже включен в ожидании моего прибытия.

Не заплакать, ни в коем случае не заплакать от того, что этого всего не может быть, но оно есть.

А чтобы не плакать, надо сделать – что? Поставить на низкий холодильник, урчащий на перекошенном дощатом полу, пакет из столичного дьюти-фри. Открыть его, попросту нетерпеливо порвать. Стакан – вот он, древний и мутно-потертый. Веранда на воздухе, лицом к морю, крошечная, туда еле втискивается пластиковый столик и два таких же пластиковых, позорного вида кресла – вот она.

Со льдом эту штуку приличный человек не пьет. Привет из мира вечных ценностей: почти никакого спиртового удара в нос, главный вкус – апельсиновая корочка в сахаре. И оттенки ванили, конечно, и старого вина, греющая душу нежность и мягкость.

– Ты вернулся, – сказал я себе, глядя в пустоту. – Это чудо.

Я знал – на самом деле там не пустота, перед лицом у меня море. Правда, сейчас, вскоре после заката, там громадная дыра в неизведанное, ну, не совсем непроглядная: черно-оловянный мир внизу, намек на серую зелень выше.

Ничего-ничего, сейчас это произойдет, и вот уже происходит. Зеленоватые огни вспыхивают, один за другим, по линии, делящей мир пополам, и обозначают горизонт. Так ловят кальмаров – эти сгустки слизи со щупальцами, они идут на свет и стаями заплывают в сети из своих черных глубин. Сейчас, сейчас луна протиснется из-за облаков над морем, и мир возникнет снова.

Ну, а дальше был ужин в одиночестве на общей веранде, рядом с тем же невидимым морем – и еще дальше то, что вы уже знаете. Серый обезьяний хвост, свешивавшийся с крыши. Конечно, обезьяний. А чей же еще.

И на следующий день, повторим, я пошел искать Шурика. Сам пошел. Один.