Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика - Страница 6

Трудно описать словами, каково это — искренне раздумывать над тем, как покончить с собой. Конечно, вы можете сказать, что это какой-то абсурд, но я воспринимала все слишком реально. Я одновременно была и словно окоченевшей, и чрезмерно чувствительной. Все казалось слишком ярким, слишком мрачным, слишком громким и слишком тихим.

Я находилась в таком состоянии, то выходя из него, то снова поддаваясь ему, многие месяцы, и никто, ни одна живая душа не имела понятия об этом.

Но я не хотела стать тем сюрпризом.

Я не хотела прибегать к Запасному варианту, ведь я отказалась от него однажды, когда мне было семнадцать.

Почти двадцать лет спустя я не могла даже припомнить все детали, которые вызвали у меня желание совершить самоубийство. Что бы ни случалось со мной, как бы отвратительно я себя ни чувствовала, теперь, двадцать лет спустя, мои горести кажутся столь незначительными, что я не могу вспомнить, что навело меня на мысль о том, что моя жизнь не стоит того, чтобы ее прожить. Поверьте мне: когда люди говорят об очень серьезных сиюминутных проблемах, а спустя годы понимают, что дело не стоило выеденного яйца, они не лгут. Это очень верно. То, что мне казалось вечностью ранее, нынче обернулось огромным ничем. Но что сопровождало меня все эти годы, как тень, которая не оставляла даже темноте, — это то, что случилось в ту самую секунду, когда я проглотила последнюю таблетку. Это самая первая мысль, пришедшая мне в голову, стоило мне только положить пластиковую упаковку на тумбочку.

Я не хочу умирать.

До сих помню горький вкус таблеток и еще более едкий приступ паники. Что я натворила? Что я натворила? Что я натворила? Этот вопрос снова и снова крутился у меня в голове. О, боже, что я натворила? Я немедленно поняла, что выбрала не тот вариант.

Я до сих пор помню, какое сильнейшее сожаление испытала.

И это сожаление до сих пор со мной.

Какие отличия от того случая были на этот раз? Я не стала молчать. Я сказала своей подруге нечто такое, что было трудно произнести вслух, трудно до сих пор. В пятницу вечером, когда мы сидели у меня в номере, я призналась, что у меня в голове бродят ужасные мысли. Когда же мне было семнадцать, я ничего никому не говорила. До того самого момента, когда стало почти что поздно.

Запасной вариант — это когда уже поздно. Для большинства людей все в жизни поправимо, непоправим только Запасной вариант. Нельзя отменить самоубийство. Ты не можешь переиграть. Не можешь ни о чем сожалеть.

Мне невероятно повезло, что моя попытка не удалась. Это не означает, что я до сих пор не сражаюсь с депрессией и теми мрачными, ужасными, коварными мыслями. Это не означает, что мне легко признаться в них, открыться кому-то.

Написание этого эссе стало, возможно, одним из труднейших дел в моей жизни. Я чуть было не поставила под ним псевдоним. Не из-за стыда или чувства вины. Я человек замкнутый, поэтому делиться чем-то подобным для меня не нормально. Но я думаю о семнадцатилетней себе и о всех, кто молча живет с депрессией. Думаю о позорном клейме и невежестве, связанных с депрессией, которые актуальны до сих пор. Я знаю о том, что я не единственная, кто живет с Запасным вариантом в своих потаенных мыслях.

Я не единственная, кто время от времени чувствует себя сломанной.

Вот почему я согласилась на то, чтобы мое имя стояло под чем-то настолько личным, как это эссе. Писать об этом ужасно, но как бы банально это ни звучало, если мой опыт поможет хоть кому-то узнать, что он не один такой, что сотни голосов, кричащих в Твиттере или в реальной жизни, далеко не всегда правы, тогда дело того стоит. Если кто-то откажется от Запасного варианта, опять же, дело того стоит. И будет стоить всегда.

Жизнь постоянно идет вперед и всегда имеет смысл.

Мои склонность к психоактивным веществам и депрессия — близнецы. Они появились на свет одновременно. У них один и тот же источник, то же самое сплетение эмоциональной травмы, молчания, химии и крови.

Официально это называется «сопутствующее расстройство» или «двойной диагноз». Я бы могла многое поведать вам о научной стороне дела, но я писательница, а не ученый, и потому просто расскажу свою историю.

Год, когда мне исполнилось тринадцать, стал наихудшим годом моей жизни. Я не была готова к своей внешности, не была готова к тому, что на меня уже не смотрели как на маленькую девочку. Не готова к новой школе, наркотикам и травившему меня однокласснику-социопату. Не готова к еще одной новой школе несколько месяцев спустя, к еще большему количеству наркотиков, не готова для секса, на который я не дала полного согласия. И, разумеется, к тому, чтобы существовать среди всего этого в одиночку, а родители мало обращали на меня внимания.

В первый раз, когда я попробовала наркотики, то забыла о том, что надо было бы испугаться. Мне только-только исполнилось тринадцать. Во второй раз я сделала это самостоятельно. Я чувствовала себя в безопасности, обнаружив в себе нечто такое, что дало мне силы контролировать свои чувства.

С самого начала мне понравилось заниматься этим в одиночку. Где-то глубоко внутри я понимала, что для девочки тринадцати лет неестественно так наслаждаться этим. Но мне было наплевать. Секреты давались мне легко. Я, сколько себя помню, всегда держала какие-то стороны моей жизни в тайне.

На следующий год я опять оказалась в новой школе. Предполагалось, что я начну все с начала, но, конечно же, я оставалась тем же человеком. Я присутствовала там наполовину. Я знала, что нужно завести друзей, но не помнила, как улыбаться. Я едва могла говорить. Меня окружали секреты, давила эмоциональная травма, с которой я не умела справляться. Было начало девяностых. В те годы никто не говорил о посттравматических стрессах, особенно по отношению к ученицам средних классов, учащихся на одни пятерки и так хорошо умеющих хранить свои секреты.

О нанесении себе вреда тоже было не принято говорить. Я думала, это мое изобретение. Думала, что этим в мире занимаюсь одна я. Я сидела в своей комнате вечером со швейной иголкой или булавкой и нагревала ее на пламени свечи так, что она раскалялась. И колола себе руки до тех пор, пока не начинала чувствовать боль только в одной точке. Тяжкое бремя моих негативных эмоций в эти моменты испарялось. Но потом они, конечно же, возвращались.

В восьмом классе я стала носить с собой тупой карманный нож. Я садилась на пол своей ванной комнаты рядом с наполненной водой ванной и боялась залезть в нее, боялась осуществить свой план. Я подносила нож к кисти и наблюдала, как на ней отпечатывается лезвие, когда я давила на него. Я занималась этим часами. Но я никогда не нажимала на лезвие достаточно сильно.

Не знаю, взаправду ли я хотела умереть. Не знаю, хотела ли я смерти навсегда. Знаю лишь, что хотела перестать чувствовать. Хотела спастись от самой себя. Наркотики и нанесение вреда глушили боль год или около того, но к тому времени, как мне исполнилось четырнадцать и я училась уже в четвертой средней школе, что бы я ни делала, я не могла сдерживать свои чувства.

Я видела два выхода из положения: умереть или попросить о помощи. Умереть не получалось. Что-то не позволяло мне воткнуть в себя лезвие того ножа. Я инстинктивно держалась, хотела выйти из тьмы, глубинное чувство самосохранения возвращало меня к жизни.

И потому я попросила помочь мне. Хотела бы я вспомнить, как это произошло. Хотела бы иметь пошаговую инструкцию к этому, листок бумаги, который я смогла бы размножить и дать по копии каждому, кто испытывает боль. Вот как надо просить помощи, значилось бы на нем. Как признаться маме, что тебе необходим доктор. Как не умереть.

Но такой инструкции у меня нет. Честно говоря, я мало что об этом помню. Я забыла о многих важных деталях. Смутно всплывают в памяти боль и молчание, перемежаемые тусклыми воспоминаниями вне какого-либо контекста, воспоминания об отчаянном плаче, затем о тяжелом одеяле холодного отчуждения, о металле, прижатом к кисти, но не входящем в нее. А потом я оказалась в кабинете врача. Затем у психотерапевта. После у меня появился пузырек с таблетками, призванными спасти мою жизнь. Это происходило опять же в начале девяностых. Писком моды был прозак.