Порочный круг. (Не)беги от меня (СИ) - Прим Юлия - Страница 3

Аргументы, по её словам, должны звучать громко, а факты... Они, априори, не бывают тише.

Вот только я продолжаю сидеть. Правда, музыку не включаю, карандашом по столу не стучу, уши полностью не затыкаю.

— Доброе утро, — приветствует нас Вадим и проходит кофемашине.

— Доброе, — роняю в ответ.

Леська демонстративно отворачивается:

— Дай спокойно позавтракать, а, пап? У меня от твоих разговоров кусок в горло не лезет. Того и гляди гастрит заработаю, — проговаривает постно. — Тонак тебе дать, чтобы шею замазать или хвастаться на работу пойдёшь? — добивает Вадима острым смешком.

— Извините, — поднимаюсь из-за стола, не желая усугублять. — У меня вождение перед экзаменом.

— Да не ссы ты, Тихая, сдашь! — фыркает Леська, наверняка закатывая глаза. — В выходные права и обмоем, или когда ты их там получишь в случае успешного…!?

Прохожу мимо Вадима, кусая свои многострадальные губы. В руке карандаш, наушник. В другой скетчбук. Он едва весомо мажет по тыльной стороне моей ладони своими пальцами. В глазах вопрос, на который у меня при его дочери нет ответа. Опускаю свои и иду мимо.

Если завтра сдам, то права получу край в понедельник и...? Меня здесь ничто не держит…

За ближайшие пять дней необходимо решить в жизни всё, если не больше…

А сейчас…

Выхожу за порог кухни, а у само́й внутри всё так и свербит: развернуться, подойти, поцеловать, успокоить свой взбешённый пульс под его ласковыми губами...

— Я тебя отвезу! — прикрикивает от стола Леська. — Давай только пошустрее, Лер, ок? У меня эти два дня тоже сложные! Завтра вообще хрен знает, во сколько сдам! Препод такой моральный изврат, что может и полночи в аудитории продержать ради своего удовлетворения!

Слух режет от её интонации и посылов, но ещё больше передёргивает от последующего намёка Громова.

— В этом случае я заберу тебя завтра, Лера. И сегодня вечером тоже можешь попрактиковаться перед экзаменом.

— Широкой души человек! — подкалывает его дочь, чем-то смачно причмокивая.

Я, без оборота, отсылаю скупое «спасибо» и скрываюсь на лестнице.

Залетаю в комнату, быстро бросаю в рюкзак самое необходимое: телефон, паспорт, наличка, наушники, блокнот, карандаш и зарядку. Нервно осматриваюсь. Перетягиваю на волосах хвост от ощущения, что раздражают самые незначительные мелочи. Мажу губы блеском и тут же сжираю его зубами, чтобы не привлекать лишнее внимание Вадима.

А в итоге, наоборот, спускаюсь с ярко-алыми, налитыми кровью от трения, дохожу до кухни, что граничит с холлом. Он так и стопорится на моих губах на секунды, а потом отворачивается и сглатывает. Замечает ли это Леська?

Она шнурует кеды и этим сейчас бесит меня до последней крайности! Так и подмывает крикнуть: разуй, бл*дь, глаза и уже отметём лишнее за ненадобностью!

Выдыхаю на три счёта.

— Чё совсем плющит? — спохватывается подруга.

— Норм, — цежу сквозь зубы и присаживаюсь рядом шнуровать на ступнях свою спортивную пару.

Сама по себе любовь — как страдание, лишение — снижает чувство собственной значимости, но взаимная любовь, обладание любимым объектом снова его повышает© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Спустя часы я уже растягиваю имя Вадима в сладком стоне, едва не срывая голос в стенах квартиры подруги. Сминаю короткие волосы в своём кулаке и вжимаюсь промежностью в его жадный рот.

К моей взмокшей спине прилегает прохладный стеклопакет. Ноги разведены вширь по шершавому подоконнику. Колени свисают с мужских плеч. Пятки упираются в крепкую спину.

Стону от удовольствия и чрезмерного возбуждения.

Мы вроде и находимся высоко, окна выходят во двор на теневую сторону. Напротив нет высотных домов, поэтому никто не сможет увидеть моё нагое тело, развратную позу, Вадима... «без галстука»...

Но эти распахнутые шторы и прозрачный стеклопакет, отделяющий мою спину от пропасти — дарят такое ощущение, будто за нами неизменно подглядывают. О нас знают. Все.

И это не пугает, не бесит — это заводит! Заводит так, что я стону в полный голос, не скрывая эмоций, не задумываясь о том, что слышат соседи. Пронзаю Вадима своими вибрациями. Хаотично скольжу свободной рукой по своей шее, груди: ласкаю собственное тело, находясь на пике разрядки; кусаю губы; кричу его имя, когда в очередной волне накрывает чем-то прямо очень-очень прекрасным и опьянённым взглядом выхватываю моменты, когда Громов снизу мне улыбается.

— Ты сумасшедший, Вадим, — смеюсь, прикрывая глаза рукой.

Прогоняю сквозь себя весь спектр эмоций, что вызывает его присутствие рядом и не могу представить подобного урагана, тайфуна, цунами с кем-то другим. Тёма? Мысли о нём сейчас не задерживаются рядом…

Грудь до сих пор подпрыгивает от выворачивающих спазмов. Живот проваливается под рёбра. Сердце стучит не в себя, а душа сладко стонет и укрывает Громова моей тёплой любовью.

Спина и затылок упёрты в окно, пальцы сошлись на краю подоконника, а меня всё равно штормит и качает. Кожа покрыта мурашками по влажному слою прохладной испарины.

Руки Вадима уверенно удерживают меня от падения. Крепко обхватывают ноги, пока его губы продолжают унимать дрожь в моём теле мягко, нежно зацеловывая внутреннюю часть трепещущих бёдер.

— Понравилось? — шепчет он, отбивая слоги о мою возбуждённую кожу.

— Угу, — тяну улыбку так, что скулы сводит от напряжения. — И окно... Ощущение... Когда плевать на всех.

— Запомни, — настаивает Громов. Без ощутимого напора, а всё же давит на психику. — Хочу сделать тебя своей. Полностью, Лер. При всех. Когда не задумываясь держишь за руку, целуешь или показательно закрепляешь ладонь на твоей талии, поверх элегантного платья.

— Звучит, как..., — «предложение», дополняю мысленно, сама не понимая: пугает ли это или приводит в дичайший восторг. Адреналин шкалит в крови. И гормональному сбою плевать на причины. Она одна — Громов. Дальнейшие разглагольствования бессмысленны. — Я только не уверена, что смогу соответствовать..., — врубаю самокритику на полную мощь, меняя перед глазами картинки.

Да, пора вылезать из брони оверсайза, но...

— Ты уже, Лерочка, — уверяет он таким тоном, что повторно подталкивает меня к вратам личного Рая. — По всем из заявленных параметров..., — дополняет Громов, или это мне уже, кажется...

Забирает на руки моё обмякшее тело и несёт на постель. Усталую, выжатую морально, но всё ещё жаждущую его, как подпитку. На ментальном. На физическом уровне. Внутри и снаружи. Пробуждает желание: просто вцепиться за него руками, ногами и не отпускать, уверяя себя, что «мы» — это уже что-то отчасти понятное. На доступном языке, на возможном...

— Завтра. После экзамена, да...? — прошу Вадима о последней отсрочке. Или же сама назначаю дату и время, когда оборвётся нить нашей общей гильотины и острое лезвие с треском, болью и кровью отсечёт лишнее.

Тянуть дальше — паршивая идея. Я спалюсь не словами, так действиями.

Вот, только, заявить Леське обо всём сегодня — однозначно провалить мою сдачу экзамена завтра. И не то чтобы я так радела за получение прав... Просто привыкла доводить начатое до конца. В этот «комплекс отличницы» до недавнего времени не вписывался только Громов... Со всем остальным по жизни я упорно справлялась куда быстрее и проще.

А Леська... Судя по тому, как её привалило от слов отца о наличии потенциальной возлюбленной... При упоминании им моего имени — подругу и вовсе закоротит не по-детски! Какая тут нафиг сдача экзамена, а?

Да у меня от её истерик внутреннее душесотрясение таких баллов, что впору реально задуматься о смене факультета и выборе новой профессии! Если нормальные люди способны на такие показательные выступления, то что говорить про тех, кто психологически нестабилен?

— Организую примирительный ужин. Леська будет уставшая, поздно закончит, — проговаривает мне Громов, закрывая собой белый свет.

Я аж нервно вздрагиваю и смеюсь, представляя эту затею. Чтобы у подруги не осталось сил на отстаивание своего мнения — нонсенс!