Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 23

— Именно поэтому Недвигин меня и отправил, — сказал я. — Надо заглянуть как можно дальше.

Я оглянулся на Гаврилюка и Ляпищева.

— Дальше пойдем пешком.

Проводник вытянул шею и посмотрел на линию садов, словно хотел сопоставить увиденное со своими воспоминаниями.

— Если идти прямо через сады, выйдем не на деревню, а к дороге. Она там изгиб делает, — объяснил он. — Нужно взять немного левее, найти проход между участками и тогда до деревни будет около трёх километров.

— Немцы как раз оттуда и выходили, — сказал Сидоров.

Чернов кивнул.

— Значит, там есть проход, — медленно произнес он. — Надо будет дополнительно усилить оборону на том участке.

— Сообщите бойцам, что мы уходим в ту сторону, чтобы нас не обстреляли на обратном пути, — попросил я.

— Так надо какой–нибудь опознавательный знак придумать. Например, платком помашите, — предложил Чернов.

— Ну, откуда у меня платок… — растерялся я.

Ляпищев молча достал из кармана пиджака большое клетчатое полотно, размером с полотенце.

— Вот! — обрадовался Чернов. — Вот этим и махните. А бойцов я предупрежу. Удачи, Сошников!

Капитан протянул мне руку.

— Спасибо, товарищ капитан.

Сидоров тоже пожал мне ладонь.

— Если в саду никого нет, до деревни доберётесь быстро, — сказал он.

Я проверил «ППД», запасные магазины, и обратился к Гаврилюку:

— Гриша, двигаться будем без разговоров. Ляпищев показывает дорогу. Я за ним. Ты прикрываешь тыл. Если что–то заметишь, не кричи. Тронешь меня за плечо.

— Понял, — кивнул Гаврилюк.

— Ляпищев, далеко вперёд не забегай, — сказал я проводнику.

— Я вообще не собирался бегать, — проворчал Ляпищев.

— Ну, пошли, ребята! — скомандовал я, и толкнул в спину замешкавшегося Ляпищева.

Проводник, пригнувшись, быстрым шагом, иногда сбиваясь на тряскую рысь, двинулся через открытое место в сторону яблонь. Я пошел следом, Гаврилюк пристроился за мной.

Чернов и Сидоров остались возле дома.

Земля под ногами была неровной. Приходилось переступать через кочки и следить, чтобы нога не провалилась в мелкую ямку. Когда до границы сада оставалось метров двадцать, мы наткнулись на низкую изгородь из неровных жердей. Часть из них были сломаны, оставляя узкие проходы. Я придержал Ляпищева за плечо, и присел за оградой, внимательно глядя на тёмные провалы между яблонями. Там было тихо и никто не шевелился. Выждав пять минут, я осторожно пролез вперед.

Ляпищев показал влево.

— Нам туда, — прошептал он. — До двух старых груш, а от них к проходу.

— Веди! — ответил я.

Проводник поднырнул под низкую ветку. Мы с Гришей последовали за ним.

Под кронами было абсолютно темно. И мы продвигались почти «на ощупь», заслоняя глаза рукой, чтобы не оставить их на ветках. От леса сад отличался только тем, что под ногами не хрустел валежник, а деревья стояли ровными рядами, позволяя выдерживать направление движения.

Ляпищев не подвел — через несколько минут мы действительно вышли на узкий проход — техническую дорогу для садоводов. Двигаться по ней оказалось немного удобней и мы зашагали быстрее. Через примерно равные промежутки времени я останавливал разошедшегося проводника за плечо и пару секунд прислушивался. Но никаких признаков вражеского присутствия так и не заметил.

Небо над головой начало потихоньку сереть, когда мы, наконец, прошли полосу садов насквозь и вышли к Грушевке со стороны огородов. И вот здесь сразу засекли противника — на единственной улочке небольшой, дворов в двадцать, деревеньки, стояли тентованные грузовики. А чуть в стороне — восьмиколесный броневик с большой рамочной антенной над крышей — «функваген».

Мы залегли под яблонями, прижавшись к земле. Я начал считать грузовики. Только в поле зрения их было около двух десятков, и еще какое–то количество угадывалось во мраке на другом конце деревни.

— Да здесь не менее батальона! — прошептал я Гаврилюку через полчаса.

Гриша кивнул и, ткнув стволом автомата в сторону ближайшей избы, еле слышно добавил:

— Вон там, за углом, часовой стоит. Судя по тому, что прислонился спиной к стене и почти не двигается — спит на посту!

— Предлагаешь взять «языка»? — спросил я.

Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.

В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее — брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало — сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.

Наконец я решился.

— Берем, Гриша! — прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. — Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.

— Понял, — кивнул Гаврилюк.

Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.

— Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, — негромко распорядился я. — Из сада не выходить. За нами не лезть.

Проводник приподнял голову.

— Как это — один останусь? — испуганно переспросил он. — Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?

— Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.

— А если вы не вернётесь? — осторожно поинтересовался Ляпищев.

— Тогда доложишь начальству все обстоятельства.

— Очень ободряющее распоряжение, — пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. — Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.

— Ляпищев, ты задолбал! — произнёс я, приблизив лицо к его уху. — Лежишь здесь и ждёшь.

Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.

— Пошли, — выдохнул я.

Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше — до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.

Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.

Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.