Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 47

Промах.

Вторая продолжала метаться.

Влево.

Вправо.

Снова влево.

Её огненный след рисовал в воздухе такую кривую, что я уже почти смирился со вторым промахом.

Ракета прошла над задней частью первой «четвёрки».

Нырнула ниже.

И вдруг оказалась прямо перед грузовиком.

Мгновение.

Удар.

Я даже не понял, попала она точно в машину или разорвалась в непосредственной близости.

Грузовик исчез в яркой бело–оранжевой вспышке.

Вверх рвануло пламя, смешанное с чёрным дымом и обломками. Кабину словно подкинуло, кузов дёрнулся в сторону, что–то крупное отлетело к стене дома. Через секунду огонь охватил переднюю часть машины.

Попал!!!

Впервые после начала этого сумасшедшего боя я почувствовал не просто облегчение, а почти удовлетворение.

Самодельная установка была ужасной.

Неточной.

Смешной.

Изрешечённой.

Но она работала.

И грузовик впереди это только что доказал.

— Получи, фашист, гранату! — заорал я, не слыша собственного голоса, и закрутил руль, разворачиваясь прямо «под носом» у танкистов.

За горящей машиной началась суета.

Один из грузовиков резко дёрнулся назад.

Другой попытался сместиться к краю улицы.

Между ними заметались фигуры немецких пехотинцев.

Но рассматривать всё это мне было некогда — со второй «четверки» ударил курсовой пулемет.

Пули застучали по капоту.

Одна перебила правую стойку лобового стекла.

Вторая прошла где–то перед лицом и с резким щелчком ушла в заднюю стенку.

Я почувствовал резкую боль в щеке и решил, что меня задело осколком стекла, поэтому пригнулся настолько низко, насколько позволял руль.

Сверху загремело.

Пули пробили кровельный лист на крыше.

Кузов загрохотал от попаданий.

Следом ещё несколько ударили в направляющие.

Один звук особенно мне не понравился — резкий, звонкий, будто кто–то со всей силы ударил кувалдой по раме установки. Если перебило один из стальных профилей, то…

Я не стал оборачиваться. Некогда.

Гаврилюк махал мне из–за угла руками и орал во всю мощь:

— Уходи!!!

Я и сам прекрасно понимал, что долго в секторе обстрела пулемета не проживу.

«Полуторка» закончила разворот и рванулась назад, к спасительному въезду в переулок.

Мотор продолжал работать. Угол дома, возле которого приплясывал от нетерпения Гаврилюк, приближался.

Ещё несколько метров…

И тут перед глазами вспыхнуло.

Сначала вернулся звук.

Не весь сразу, а как–то странно, искажённо, словно уши залили водой, а окружающий мир отодвинули на несколько десятков метров. Где–то далеко гудело, звенело, что–то металлически скрежетало, и сквозь этот «черный шум» пробивался человеческий голос. Он то приближался, то снова проваливался куда–то в пустоту, и я никак не мог понять, слышу его на самом деле или он существует только у меня в голове.

— Володя! Володя, очнись! — надрывался Гаврилюк, и даже сквозь звон в ушах я различил в его голосе настоящее отчаяние. — Да очнись же ты! Ты меня слышишь⁈

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу.

Веки словно налились свинцом, а когда наконец разлепились, никакой пользы это не принесло. Перед глазами плавало мутное серое пятно, пересечённое тёмными полосами. Оно медленно качнулось вправо, вернулось обратно, расплылось, на мгновение стало резче, и я внезапно понял, что смотрю на приборную доску «полуторки».

Только находилась она почему–то совершенно не там, где должна была быть — над головой

Я лежал на левом боку, в «позе эмбриона».

Голова упиралась во что–то жёсткое, левое плечо ныло так, будто на него свалили мешок с цементом, колени были согнуты под неудобным углом, а руль упирался в грудь. Солнце проникало в кабину через разбитое лобовое стекло, которое почему–то располагалось вертикально.

Я попытался пошевелиться.

Мир вокруг качнулся. И начал медленно вращаться. К горлу подкатила тошнота. Я зажмурился, вцепившись пальцами во что–то металлическое, дождался, когда ощущение вращения немного ослабнет, и снова открыл глаза.

— Володя! — вновь заорал Гаврилюк. — Сошников, мать твою, да отзовись!

Теперь я увидел его.

Гриша сидел на корточках прямо перед выбитым лобовым стеклом. Его лицо оказалось почти на одном уровне с моим, только снаружи, за покорёженной рамкой. Сначала я видел двух Гаврилюков. Один немного левее, второй правее. Они синхронно двигались, хмурились и что–то кричали. Я моргнул несколько раз, попытался сфокусироваться на переносице ближайшего и, наконец, заставил оба лица слиться в одно.

Гаврилюк был весь в пыли, по лбу тянулась грязная полоса. Губы быстро двигались, а голос всё равно доходил до меня словно через толстую стену.

— Чего орёшь?.. — прохрипел я и сам удивился тому, насколько чужим оказался собственный голос.

Гриша замер.

На его лице мелькнуло такое облегчение, что я даже попытался усмехнуться.

— Живой! — выдохнул Гаврилюк, снова подавшись к лобовому проёму. — Володя, ты меня слышишь? Руками можешь шевелить? Ноги чувствуешь?

— Если будешь так орать, скоро вообще ничего слышать не буду, — пробормотал я, пытаясь поднять голову. — Что случилось?

— Ты перевернулся! — выкрикнул Гаврилюк, ткнув рукой куда–то в сторону кузова. — Танк выстрелил! Снаряд рядом с тобой рванул, в десятке метров, машину ударной волной швырнуло на бок! Я уже думал, всё, приехали!

Я закрыл глаза.

В памяти всплыло последнее мгновение: угол дома впереди, спасительный переулок, Гаврилюк, размахивающий руками. И внезапная белая вспышка.

Повезло — не прямое попадание. Если бы танковый снаряд угодил в «полуторку», я бы сейчас не разговаривал с Гришей и не пытался понять, почему приборная доска находится над головой.

Я снова открыл глаза.

— Долго я тут валяюсь? — спросил я, с трудом удерживая взгляд на Гаврилюке.

— Да какие долго! — раздражённо отмахнулся он. — Минуту, может, даже меньше! Я сразу к тебе рванул, как только пыль немного разошлась. Давай выбирайся, пока эти сволочи не решили проверить результат ещё одним снарядом.

Всего минута в отключке?

А ощущалось так, будто между вспышкой и голосом Гриши прошла половина дня.

Я попытался подтянуть ноги.

Левая ступня упёрлась в боковую стенку кабины, которая теперь выполняла роль пола. Правое колено скользнуло по сиденью. Всё тело немедленно отозвалось болью в десятке мест, но ничего такого, что напоминало бы перелом или серьёзное ранение, я пока не чувствовал.

А вот с головой всё было намного хуже.

В ушах продолжал стоять непрерывный звон. Где–то за ним слышалась стрельба, но отдельные звуки сливались в глухой треск. Перед глазами время от времени пробегали тёмные пятна. Стоило повернуть голову чуть быстрее, как дома за Гаврилюком начинали медленно наклоняться.

Похоже, меня конкретно контузило.

— Гриша, машина на каком боку? — спросил я.

Гаврилюк уставился на меня с недоверием.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— На левом! — повысил голос Гриша. — Водительской стороной на мостовой. Пассажирская дверь сверху.

Я посмотрел вверх.

Точнее, туда, где теперь находился верх.

Пассажирское место оказалось почти над моей головой, а дверь за ним действительно лежала горизонтально, словно крышка большого железного ящика. Её нижний край был немного вмят, но сама дверь вроде бы сохранилась.

Но хуже было другое — в ногах пассажирского места стоял аккумулятор, который мы использовали для запуска «эрэсов». Только теперь пол кабины превратился в вертикальную стенку, и тяжёлая батарея висела на ней боком.

Крепление каким–то чудом выдержало.

Но именно, что каким–то чудом — металлическая планка, которой аккумулятор притянули к полу, выгнулась дугой, один край крепления заметно вытянуло, и черная эбонитовая коробка теперь висела под ненормальным углом, словно собиралась при следующем толчке сорваться и рухнуть прямо на меня.