Помолвка с препятствиями (СИ) - Владмар Кати - Страница 40

– Вот оно, Генри, – в ее голосе прозвучало неподдельное удовольствие. – Схватываете на лету.

В ее взгляде читалось что-то новое – не холодная оценка, а искреннее уважение к человеку, способному усмирить свою спесь ради дела. Я улыбнулся в ответ. Пусть эта невероятная девушка ломала не только мою гордость и технику езды, а буквально весь привычный мир, но, глядя в ее искрящиеся глаза, я готов был разрушить себя до основания, лишь бы снова заслужить ее восхищение.

Жанетт

Спор начался с самого утра.

Я стояла в деннике Максимилиана, тщательно проходясь щеткой по блестящей шерсти. Жеребец нервно фыркал, чувствуя напряжение в воздухе.

До старта Большого Зимнего стипль-чеза оставалось четыре дня и мы в который раз обсуждали предстоящее соревнование.

– Макс полностью готов, – сказала я, стряхивая пыль со щетки. – Через пару дней нужно будет провести легкую галопную проездку, чтобы спустить пар, и в день гонки он будет…

– Нет, – отрезал Генри, даже не дав мне договорить. Он стоял, прислонившись плечом к косяку денника, и всем своим видом выражал непреклонность и уверенность, что последнее слово должно остаться за ним.

– Вы даже не попытаетесь выслушать мои аргументы?

– Мне не нужны аргументы, Жанетт. Стипль-чез – не то испытание, где можно рассчитывать на удачу или мастерство. Все решает случай, который в любой момент может стать фатальным.

– А если с вами что-то случится на трассе, кто привезет нам призовые? – я шагнула ближе, чувствуя, как внутри закипает злость на его непроходимое упрямство. – Вы сами говорили, что до финиша редко доезжает и половина участников. Если Аякс споткнется или вас выбьют из седла у барьера, вся наша затея пойдет прахом. Но если от нашей конюшни выступят две лошади, у нас будет вдвое больше шансов.

В тусклом свете я заметила, как вздулись желваки у него на щеках.

– Вы не понимаете, – процедил он, и за сталью его голоса прорезались отчаянные нотки. – Я не хочу, чтобы вы подвергали себя риску ради того, чтобы я смог закрыть долги.

– А я не хочу стоять в стороне и смотреть, как рискуете вы, – сказала я тихо, но не менее твердо. – Мы команда, Генри. Или вы собираетесь тащить нас обоих на своих плечах, потому что считаете меня не ровней себе?

Он обжег меня холодным взглядом, отвернулся, ничего не сказав, и хлопнул дверью денника так, что вздрогнула стоящая рядом кобыла. Я осталась одна, глядя на пылинки, поднявшиеся в воздух, и мысленно готовилась к очередному раунду споров.

Но к моему немалому удивлению спорить не пришлось.

Вечером, когда я сидела в каморке над конюшней, перепроверяя записи расходов при свете свечи, в дверь тихонько постучали. Генри вошел с небольшим свертком в руках. Когда я развернула его, то увидела недорогую, но добротную жокейскую форму темно-зеленого цвета, пару высоких сапог для верховой езды и лист с печатью распорядителей ипподрома – регистрационный бланк участника. Сверху значилось имя, вписанное почерком Генри: «Джон Тейлор».

Я подняла на него взгляд, боясь произнести лишнее слово, которое могло заставить его передумать.

– Держитесь позади меня на старте, – глухо проговорил он, глядя куда-то в стену за моей спиной. – Пропустим толпу на первом барьере, там самая большая давка. Пусть горячие головы рвутся вперед, мы наверстаем свое позже. Если я упаду, не останавливайтесь, скачите дальше и привезите нам приз. – Он сделал паузу и в голосе послышалось напряжение. – Но если упадете вы… Клянусь, я выйду из гонки и убью любого, кто попытается по вам проехать. Вы меня поняли?

В прошлой жизни я слышала много напутствий перед стартом. Тренеры кричали о секундах, спонсоры – о ставках. Всех интересовала лишь победа, а о моем благополучии волновалась только мама. Грудь внезапно сдавило болезненным спазмом, а в горле пересохло.

– Поняла, – тихо выдавила я.

Генри скользнул взглядом по моему лицу, потом кивнул и быстро вышел. Я еще долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь, сжимая в руках грубое сукно, и слушала, как успокаивается внезапно ускорившееся сердцебиение.

***

Утро скачек выдалось сырым и прохладным. Ипподром на окраине города гудел, как растревоженный улей. Отовсюду слышался скрип колес, нервное ржание лошадей, гомон сотен голосов и выкрики букмекеров, принимающих последние ставки. От витавших в воздухе запахов жареного мяса, дешевого эля, дорогих сигар и лошадиного пота кружилась голова.

Мы заняли крайние гостевые денники. Вокруг суетились целые команды аристократических конюшен. Слуги проверяли амуницию, расчесывали лошадей, подносили своим господам чай. Мы с Генри работали только вдвоем. Я, в надвинутой на глаза кепке, поправляла подпругу Максимилиана, а Генри, в простом коротком пальто, расчищал копыта Аякса. Со стороны мы могли сойти за обычных работяг.

– Кого я вижу! – раздался вдруг незнакомый голос. Нарочито громко, явно работая на публику.

Мужчина лет тридцати, одетый в идеально скроенный сюртук, подошел к нашему деннику в компании еще двух аристократов франтоватого вида.

– Лорд Рокуэлл собственной персоной ковыряется в навозе, – аристократ брезгливо прикрыл нос шелковым платком. – Слышал, что герцог наконец отлучил вас от кормушки, но не думал, что все настолько плачевно. Не хватило шиллингов на приличного жокея? Пришлось нанять бродягу с улицы? – он небрежно ткнул в мою сторону тростью с золотым набалдашником.

Генри медленно выпрямился. Сделав шаг в сторону, он своей широкой спиной полностью загородил меня от презрительного взгляда мужчины.

– Хорошая лошадь заслуживает рук своего хозяина, Мейснер, – холодно проговорил он, глядя прямо в лицо оппонента. – Впрочем, могу понять ваше недоумение. Человек, не способный отличить мясную тушу от породистого скакуна без подсказки перекупщика и трусливо избегающий седла в настоящих гонках, неминуемо обречен прятаться за чужими спинами.

В повисшей тишине один из прихлебателей Мейснера неловко кашлянул, другой поспешно отвел глаза. Лицо его самого резко побледнело, ноздри раздулись, а пальцы до хруста сжали набалдашник трости. Генри явно нащупал его больную мозоль.

– Посмотрим, как вы запоете, когда ваша рыжая кляча сломает ногу на первом же барьере! – яростно прошипел он и, развернувшись на каблуках, торопливо зашагал прочь, распихивая зевак.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок дурного предчувствия.

Отступив в тень, я проследила за тем, куда направился Мейснер. Он отошел к соседнему ряду денников, где переминался с ноги на ногу крупный серый мерин. Возле него стоял жокей – высокий жилистый мужчина с обветренной кожей, перебитым носом и пристальным взглядом темных глаз исподлобья. Аристократ схватил жокея за локоть и что-то быстро зашептал ему на ухо, то и дело бросая колючие взгляды в сторону Генри.

Губы жокея скривились в паскудной улыбочке, когда Мейснер незаметным движением сунул ему в руку увесистый кожаный мешочек, который быстро перекочевал за пазуху мужчины.

Кровь застучала в висках. Язык жестов был неизменным в любую эпоху. Это была плата не за победу, Мейснер щедро платил за то, чтобы на трассе пролилась кровь.

Я торопливо вернулась к нашему деннику. Генри уже заканчивал подтягивать подпругу Аякса.

– Серый мерин в третьем ряду, номер семь, – проговорила я, подходя вплотную к Генри. – Всадник – дылда с крысиными глазками.

– Я знаю о ком речь, – кивнул Генри, завершая приготовления. – Это жокей Мейснера, Смитсон. Что с ним?

– Ваш «друг» только что передал ему кошелек. И они явно говорили о вас, – я потянула Генри за рукав, заставляя обратить больше внимания на мои слова. – Очевидно он получил приказ не дать вам дойти до финиша. Вас будут намеренно выдавливать с трассы.

Генри повернулся ко мне и накрыл мои похолодевшие пальцы своей горячей ладонью.

– Успокойтесь. Это стипль-чез, здесь все играют грязно, я справлюсь. Главное, не забывайте наш уговор и держитесь подальше от общей свалки.