День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 12

— А если немцы их все-таки обнаружат?

— Если обнаружат, операция «Спуск» будет провалена. Потратим на взятие Познани месяц, если не больше.

Маландин, кивнул записал в блокнот.

— Теперь о саперах… — продолжал я. — Дубровин сказал, что водолазы у него есть, и все-таки проверьте эти сведения, что за люди, какой опыт работы под водой у каждого. Неплохо было бы, чтобы медики обследовали их на предмет физического и психического здоровья. Если кто из них запаникует, то может сорвать всю операцию.

— Будет выполнено, товарищ командующий.

— И еще, Герман Капитонович, — сказал я, затушив папиросу. — Приготовьте приказ об отстранении командиров, которые не выполнят задачу. Не наказания ради, а чтобы люди знали, что шутить я не намерен.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

Он вышел. Я посмотрел на карту Познани, что лежала передо мной, испещренная карандашными пометками. Форты… казармы… вокзал… цитадель… И тонкая синяя линия канала, уходящая на запад, за Варту, как змея в логове зверя…

— Товарищ Маршал, — окликнул меня дежурный связист. — На проводе Третий.

Я взял трубку полевого телефона.

— Слушаю, товарищ Третий.

— Докладываю, товарищ Первый. Противник на плацдарме проявляет активность. За ночь, несмотря на наше противодействие, он сумел переправить еще два батальона пехоты и десять танков. С утра пошли в атаку.

— Где они сейчас?

— Отбросили. Два орудия повреждены, погиб расчет ПТРД.

— Нужна помощь?

— Нам бы еще хотя бы батарею «катюш». И снаряды к ним. Мой дивизион почти пуст.

— Будут. Держись, товарищ Третий.

— Есть, держаться, товарищ Первый.

Я положил трубку… Подумал, что «Катюши» подбросить Лелюшенко можно, но решат ли они проблему? Немцы лезут напролом, не жалея техники. Их задача — оттянуть наши силы от Познани, а наша — не дать им этого сделать.

— Георгий Константинович, с саперами порядок, — принялся докладывать вернувшийся начштаба. — Водолазов трое, все из черноморского ЭПРОНа. Опыт подводных работ — большой.

— Кто командир группы?

— Старший лейтенант Кравчук. Участвовал в подъеме затонувших кораблей в Севастополе. Награжден орденом Красной Звезды.

— Вызвать его ко мне.

Через полчаса старший лейтенант Кравчук, невысокий, коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, стоял передо мною. Вряд ли он был из тех, кто паникует под водой даже в самой опасной ситуации.

— Товарищ Кравчук, — начал я. — Ваша задача подобраться к шлюзам канала, обезвредить мины, поставленные немцами, и открыть створы. Работать придется ночью, в полной темноте. Вода ледяная, видимость нулевая. Справитесь?

— Справимся, товарищ маршал, — ответил он без тени сомнения и уточнил: — Два часа дадите, товарищ командующий?

— Два часа дам. Начинаете завтра в полночь. Все должно быть готово к трем утра.

— Вас понял, товарищ Маршал Советского Союза.

— Запомните, старший лейтенант, — добавил я, — если что-то пойдет не так — докладывайте немедленно. Лучше отложить операцию, чем потерять людей за зря.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

Утро началось для адмирала Канариса как обычно. Он позавтракал, прогулялся в внутреннем дворике, посматривая в низкое осеннее небо, с которого уже сыпалась ледяная крупка. Даже подобрал желтый лист, опавший с куста.

Адмирал уже привык к такому распорядку. Также как к тихим шагам часовых в коридоре, к запаху ваксы, которой охрана начищала сапоги, к тому, что русские обращаются с ним корректно. Снабжают писчими принадлежностями, разрешают пользоваться библиотекой.

Конечно, это была тюрьма, но далеко не самая худшая. Не факт, что британцы оставили бы его на свободе. Не говоря уже о соотечественниках. Бывший глава Абвера прекрасно понимал, что останься он в Фатерлянде, его обезглавленный труп уже бы валялся в яме.

В девять часов, едва Канарис вернулся с прогулки, дверь комнаты, которую язык не поворачивался назвать камерой, снова отворилась. Вошел лейтенант государственной безопасности Лиханов, который был его единственным конвоиром.

— Господин Канарис, — обратился он к подопечному. — Вам назначен медицинский осмотр. Выходите.

Канарис поднялся, поправил пиджак. Медицинский осмотр был обычной процедурой для заключенных. Бывший глава Абвера уже проходил его при поступлении в следственную тюрьму НКГБ, но напоминать об этом не стал. Тюремным властям виднее.

— Хорошо, — откликнулся адмирал и, заложив руки за спину, покинул свое обиталище.

Они прошли по коридорам, мимо железных дверей с глазками, мимо постов с автоматчиками. Потом была длинная лестница вниз, еще один коридор, более светлый, с кафельными стенами. Здесь пахло лекарствами и йодом.

В приемном покое медсанчасти уже кто-то был. На скамейке у стены сидел человек в серой тюремной робе, низко опустив голову. Канарис увидел худые плечи, сутулую спину, бледные руки, сцепленные на коленях.

Человек поднял голову, и адмирал разглядел интеллигентное лицо в дешевых очках, с глубокими тенями под глазами. Явно не уголовник. Бывшему главе Абвера приходилось видеть таковых в разведшколах. Да и не та это тюрьма.

— Садитесь, — лейтенант госбезопасности указал на скамейку рядом. — Ждите.

И отошел к двери, заговорив о чем-то с другим конвоиром. Канарис сел. Несколько минут оба заключенные молчали. А вот конвоиры наоборот, о чем-то весело разговаривали громко смеялись, не обращая внимания на подследственных. Молчание нарушил сосед адмирала.

— Извините, — прошептал он. — Вас тоже по… этапу?

Канарис повернул к нему голову. Вблизи лицо незнакомца казалось еще более изможденным. Очки в проволочной оправе то и дело сползали на нос. Пальцы заключенного дрожали, когда он их поправлял.

— Нет, — ответил адмирал по-русски. — Я здесь остаюсь… А вы?

— Этап. В какой-то гиблый лагерь на Урале, — с усмешкой откликнулся незнакомец. — Десять лет впаяли… За попытку перейти линию фронта.

— А зачем вы бежали? — спросил Канарис машинально, просто соскучившись по человеческому общению.

— Хотел предупредить, — тихо сказал тот, глядя в пол. — Они там, в лаборатории, создают такое… — Он запнулся, будто боясь произнести лишнее. — Оружие, которого мир еще не видел… Думаю, оно будет готово к концу года. Если немцы узнают, может быть, остановятся, да теперь уж поздно, наверное…

Канарис насторожился. Он не знал, кто перед ним — провокатор или случайный сосед по скамейке в тюремной больничке, но инстинкты разведчика включились мгновенно. Они велели выяснить все, что можно.

— Вы физик? — спросил он осторожно.

— Ядерщик, — ответил сосед, и в голосе его прозвучала гордость, смешанная с отчаянием. — Работал у Курчатова. Видел, как они строят реактор. Слышал, о чем говорят. Цепная реакция уже управляема… Они смогут сделать бомбу мощностью двадцать килотонн, не меньше… Американцы даже не начали, немцы только собираются… А у наших она может уже есть… — Он покосился на Канариса. — Вы понимаете, что это значит?

Адмирал молчал, лихорадочно перебирая варианты. Если этот человек говорит правду, то это значит, что русские либо уже обладают перспективной системой вооружения небывалой мощи, либо скоро будут ею обладать.

— Откуда мне знать, что вы не лжете? — спросил он.

— А зачем мне врать? — физик горько усмехнулся. — Меня все равно отправят на Урал. Десятка и пять по рогам… Может, и больше. Жена осталась в Москве, не знаю, жива ли. А вы… ведь тоже сидите, так что какая разница.

— Прекратить разговоры! — рявкнул собеседник лейтенанта и добавил: — Заключенный Реутов, на медосмотр, живо!

Физик поднялся, не глядя на Канариса, поплелся к двери. Назад он не вышел. Видимо, из осмотровой был другой выход. Адмирал пребывал как в тумане. Она даже не запомнил, как сам проходил медицинское освидетельствование.

Он размышлял. Фамилия Реутов ему ни о чем не говорила. А вот фамилию Курчатов он слышал от Остера. Это был русский физик, предположительно руководитель советского атомного проекта… Цепная реакция, двадцать килотонн. Если все это правда…