День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 2

Через час гать протянулась на сто метров. Полоса была шириной в два метра — узковато, но достаточно для того, чтобы пропустить пехоту и протащить легкие орудия и минометы. Вот только нужно было удлинить гать еще метров на триста.

Лейтенант оглянулся. В темноте виднелись только спины, согнутые под тяжестью дощатых настилов, да силуэты командиров отделений, регулирующих передачу стройматериала по всей длине цепи.

— Командир, — прошептал замкомвзвода, старшина Семенов. — Что слышно?..

— Пока тихо.

— Спят фрицы, или затаились.

— Может быть.

Они помолчали. С запада, где горел город, доносились глухие разрывы — там работала наша артиллерия, отвлекая внимание. Время от времени в небе раздавался стрекот «У-2». Немцы были заняты и, похоже, не ждали гостей с болотистого севера.

— Еще метров триста, — сказал Малышев. — К утру управимся.

— Если не засекут.

— Не засекут. Работаем.

Миновал второй час ночи, за ним — третий. Болото не кончалось. Настилы порой уходили вглубь, и саперам приходилось возвращаться за новыми, таскать их по готовой гати, укладывать дальше.

Ноги в резиновых сапожищах мерзли, мозолистые руки были стерты в кровь. У бойцов постарше ломило поясницу, но никто не жаловался. Перед рассветом, когда небо на востоке начало сереть, Малышев приказал остановиться.

— Хватит. Дальше не пройдем — увидят.

Гать выходила почти к самому кустарнику, за которым начинались проволочные заграждения. До форта оставалось метров двести. В любой момент немцы могли засечь движение на болоте и пустить в ход «пилы Гитлера».

— Маскируй, — все также немо скомандовал лейтенант.

Саперы натянули поверх досок маскировочные сети, забросали мхом, ветками. Теперь сверху гать была похожа на топь. Если фашисты проведут воздушную разведку, вряд ли отличат переправу от остального болота.

Теперь следовало рассредоточить взвод. Часть бойцов, которые были в начале цепочки, вернулись в расположение. Остальные переправились к форту. Укрылись в ближайшей воронке. Малышев достал фляжку, глотнул спирта, чтобы согреться, и передал по кругу.

— Я приказал Безбородько, чтобы доложил командиру батальона, что гать готова, — прошептал на уху командиру старшина.

— Молодец. Теперь назначь часовых, остальным спать.

Они залегли, ожидая рассвета. Чтобы после начала артподготовки и перед тем, как по этой гати, через болото, к стенам форта, который немцы считали неприступным, пойдет пехота, разрезать проволочные заграждения.

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 20 октября 1941 года.

Тюремный комплекс, обнесенный высокой кирпичной стеной с колючей проволокой, встретил Мюллера тишиной. Его вытащили из машины, провели через двойные металлические двери, мимо часовых с собаками. Коридоры были светлыми и пахли хлоркой.

Бывшего шефа Гестапо привели в большую комнату, стены которой были отделаны кафелем, и велели раздеваться. Мюллер побагровел от возмущения, но спорить не решился. Сопровождавший его сержант госбезопасности явно не был расположен к диалогу.

Тот, кто еще недавно распоряжался человеческими судьбами, решая, кому из них жить, а кому умереть под пытками, теперь вынужден был сносить не бывалые в своей жизни унижения. Его, голого осмотрели, вплоть до анального отверстия.

Потом отправили под еле теплый душ и велели надеть другую одежду. К удивлению Мюллера это оказалась не тюремная роба, а вполне приличная цивильная одежда. Когда он оделся, сержант знаком показал:

— Пошли.

Камера оказалась маленькой, метра три на два. Железная койка была привинчена к полу, как и стол. Другой мебели не имелось. Сквозь зарешеченное окно, под самым потолком, ничего разглядеть, наверняка, было невозможно. Над дверью горела лампочка в сетчатом колпаке.

В углу, отгороженном деревянной перегородкой, было некое подобие отхожего места, а рядом умывальник. В общем условия напоминали те, что были предоставлены заключенным в лучших тюрьмах Рейха.

— Спать, — приказал конвоир по-русски, но заключенный понял.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Мюллер сел на койку, обхватив голову руками. Он понимал, что пытать его пока не будут, а вот без долгих, изматывающих допросов не обойтись. Хочешь не хочешь, а придется выложить все, что от него потребуют.

Бывший группенфюрер сам не заметил, как уснул. Разбудил его лязг открываемой двери. Вошел конвоир и поставил на стол металлические предметы. Спросонья, заключенный не сразу сообразил, что это посуда. Видимо, наступило утро и ему принесли завтрак.

Бывший шеф Гестапо умылся под тонкой струйкой холодной воды. Из умывальных принадлежности имелся кусок коричневого резко пахнущего мыла. Ни зубного порошка, ни щетки ему не предоставили. Вытерся серым вафельным полотенцем.

Сел завтракать. К своему немалому удивлению обнаружил, что в алюминиевой миске не пустая баланда, а вполне сносная, пусть и грубая на вид, каша из крупных зерен, сдобренная животным жиром. Полагался также хлеб, а в жестяной кружке — не крепкий, но сладкий чай.

Когда посуду забрали, Мюллер хотел было прилечь, но засов снова лязгнул, а дверь отворилась. Бывший шеф Гестапо, в тюремных порядках разбиравшийся, поднялся с койки. Вошел тюремный офицер, видимо, в чине лейтенанта, сказал по-немецки:

— Арестованный Мюллер, вас вызывают на допрос.

Познань, окрестности северного форта. 21 октября 1941 года.

Всю ночь саперы, что залегли неподалеку от форта спали. Лишь часовые попеременно таращили в темное небо глаза, глядя на расцветающие гроздья осветительных ракет, которые запускали фрицы, опасаясь ночной атаки.

Болото дышало, туман плыл над водой, плотный как кисель. Когда гасла очередная ракета, наступала темень, хоть глаз выколи. Только с запада, со стороны города, небо розовело. То ли горели склады с горючкой, то ли шинный завод.

На рассвете появились штурмовики. Они возникли из тумана, без звука, в своем «болотном» камуфляже похожие на леших или водяных, облепленных тиной. Их ротный, капитан Поляков, спрыгнул в воронку, прошептал Малышеву:

— Ну что саперы, готовы?

— Готовы, товарищ капитан.

— Проходы проделали?

— Проделали. В проволочке — три прохода, мины сняли. Только вот впереди окопчик немецкий с пулеметами. Вы вот что, товарищ капитан, не суйтесь покуда. Начнет арта работать, мы вперед поползем, проходы расширим и в окопчике шумнем.

— Дело говоришь, минер.

Поляков кивнул и выбрался наверх, вернувшись к своим бойцам. Лейтенант с саперами остался. До форта надо было проползти метров двести, но из-за тумана его видно не было. Только черное пятно маячило. Да и рано было пока атаковать.

А еще стояла тишина. Такая, что в ушах звенело. Непривычно было ее слышать. Всю ночь слышалась канонада, а тут — ни звука. Немцы, наверно, подумали, что русские вповалку дрыхнут. В половине пятого лейтенант Малышев спросил у рядового Мишкина:

— Ну что, Костя, страшно?

— Страшно, товарищ лейтенант, — откликнулся тот. — А кому не страшно?

— И то верно.

Они были земляки, из одной деревни. Правда, Малышев еще до армии в город уехал, на тракторном заводе работал, потом в училище поступил. А Мишкин в колхозе вкалывал. Началась война, Костя был мобилизован и попал в саперный батальон.

Как оказалось, взводным в нем служил Леха Малышев. Он и взял к себе земляка. Поблажек, понятно, никаких не давал. Скорее — наоборот. Мишкин не жаловался. Понимал, что так надо. Да и в колхозе в страду приходилось не легче.

— Закурить бы, — вздохнул только.

— Потерпи. Скоро немец даст прикурить.

Взвилась ракета. На этот раз — своя, сигнальная. Через несколько мгновений с тяжелым шелестом пролетели снаряды. Промахнулись по форту. Разрывы встали чуть в стороне. «Боги войны» учли поправку. Следующий залп лег точнее.

— Вперед, орлы! — крикнул лейтенант.

Саперы выбрались из воронки и поползли вперед. Сто метров, сто пятьдесят. Вот уже и проволока видна — рогатки, колья, ряды колючки. Проходы вчера были проделаны узкие, один человек едва протиснется. Надо было расширить, чтобы штурмовики Полякова не застряли.