День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 9

— Слабак! — отмахнулся нарком госбезопасности, наполняя наши с ним бокалы. — Видать, вспомнил тот шашлык из овцы на полигоне… Давай еще выпьем, Георгий… Только на этот раз тост с тебя.

— Выпьем за то, чтобы никогда не применять это оружие на поле боя, — сказал я, не раздумывая.

Берия не успел донести бокал до рта. Посмотрел на меня удивленно. Потом его взгляд стал жестче. Я, как ни в чем не бывало пригубил свой бокал и принялся за шашлык, который у меня, в отличие от Ванникова, неприятных ассоциаций не вызывал.

— Не-е, постой Георгий, — проговорил сотрапезник. — Как это — не применять на поле боя?.. А Берлин, как же?..

— В Берлине миллионы мирных жителей, — сказал я.

— Немцев, — уточнил нарком госбезопасности.

— Немцы стали первыми жертвами германского фашизма, — напомнил я, — но дело даже не в них, товарищ Берия.

— А в ком же?

— В моих бойцах и командирах, Лаврентий Павлович. Я не хочу бросать их в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам… Пахать.

— Это ты верно заметил, — усмехнулся нарком госбезопасности. — Пахать и пахать… Ты Лариску видел?.. Эй, нарком боеприпасов, ты как насчет Лариски?..

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 26 октября 1941 года.

Берия вошел в кабинет вождя, едва Поскребышев доложил о его прибытии. Верховный сидел за столом, перебирая донесения с фронтов. Познань еще держалась, но передовые части Западного фронта выходили к Одеру. Война неумолимо катилась к Берлину.

— Докладывай, Лаврентий, — сказал Сталин, поднимая голову. — Как все прошло?

Нарком госбезопасности положил на стол красную папку, но открывать не спешил. Сел на стул, вытер платком вспотевший лоб. Он и впрямь очень устал. Все эти перелеты через полстраны, туда и обратно, утомительны для человека его возраста.

— Успешно, Иосиф Виссарионович, — принялся докладывать Берия. — Изделие сработало штатно. Результаты воздействия поражающих факторов превзошли даже самые смелые предположения. Аппаратура все зафиксировала, наблюдения провели. Ученые докладывают, что можно готовить серийное производство.

Сталин закурил трубку, не сводя глаз с наркома. Дым поплыл к потолку, пряча его лицо в сизой дымке. Разумеется, он получил доклады о проведении испытаний РДС-1 из разных, не связанных друг с другом источников.

— А Жуков? Как он? — спросил вождь.

— Присутствовал. Наблюдал в перископ. Уже после испытаний, в Семипалатинске, высказал свое мнение.

— Какое?

— Маршал Советского Союза, трижды Герой Советского Союза, командующий Западным фронтом, товарищ Жуков категорически против применения этого оружия при взятии Берлина.

Вождь покачал головой, отложил трубку. Поднялся, прошелся по кабинету. Остановился у карты, где красные стрелы уже упирались в Одер. Это были пока только планы, а не объективная реальность, но их осуществимость сомнений не вызывала.

— Чем аргументировал свое особое мнение товарищ Жуков?

— Сказал: «Я не хочу бросать бойцов в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам…» После добавил, что радиоактивное заражение не разбирает, где свои, где чужие. Дескать, через месяц— другой красноармейцы начнут слепнуть, лысеть, истекать кровью. А Берлин ему нужен как символ победы, а не как выжженная пустыня.

Верховный слушал, не перебивая. Только желваки ходили на скулах. Ему докладывали, что при атомном взрыве остается зона высокой радиации, вызывающей у людей и животных смертельно опасные и скоротечные заболевания.

— Что ты думаешь об этом, Лаврентий?

— Думаю, Маршал прав, — ответил тот без колебаний. — Бомба у нас есть. Это главное. Американцы и англичане об этом не знают. Немцы только-только начали возиться со своим ураном. Мы — первые. И этого достаточно. Применять ее в Берлине нет военной необходимости. Город и так падет. А вот после войны… — он сделал паузу, — если американцы с англичанами на нас дернутся, нам будем чем их окоротить. Вот фотографии.

Сталин кивнул, возвращаясь к столу. Сел, взял трубку, раскурил ее снова. Взял снимки, которые нарком госбезопасности вынул из красной папки, которую принес с собой. Разложил перед собой. Руины, засыпанные пеплом, пополам со снегом.

Опрокинутая и изуродованная трофейная техника, послужившая мишенью. Трупы животных, подвергшихся различным факторам поражения атомного взрыва. Страшноватый гриб, выросший над степью… Вид полигона сверху, снятый с самолета…

— А ты, Лаврентий, отправил бы своего Серго в такой город? — вдруг спросил вождь.

— Нет, Иосиф, — честно ответил Берия.

— И я — нет. — Сталин выпустил дым. — А мой Яков командует батареей на Западном фронте…

— Я понял, Иосиф… — кивнул нарком государственной безопасности и тут же встал по стойке смирно. — Какие будут распоряжению по дальнейшему производству, товарищ Верховный главнокомандующий?

— Если изделие пройдет приемку государственной комиссией, пусть приступают к производству. И хорошо бы провести второе испытание, но уже сбросив с самолета или… Как там дела у твоего второго подопечного?

— Срочно готовят свое второе изделие с увеличенной дальностью.

— Насколько — увеличенной?

— До пятисот километров.

— А сколько будет, скажем, от Прибалтики до Вашингтона?

— Много. Почти девять тысяч.

— Вот пусть товарищи ракетчики поставят перед собой такую амбициозную задачу, а не эти жалкие пять сотен километров…

— Будет сделано, товарищ Верховный главнокомандующий. Разрешите идти?

— Не торопись, Лаврентий, — сказал вождь. — Канарис и Мюллер. Как они себя ведут?

— Оба сотрудничают. Канарис делится информацией охотно, рассказывая все подробно, без утайки. Мюллер крутит вертит, от виселицы пытается отвертеться.

— Ну пусть пока повертится. Повесить мы его всегда успеем… Я вот что думаю, Лаврентий, как бы нам использовать одного из них или обоих для просачивания за рубеж сведений составляющих государственную тайну…

— Простите, товарищ Верховный, не понял.

— А что тут непонятного, товарищ народный комиссар государственной безопасности. Абсолютная секретность хороша, когда дело еще не сделано. А когда сделано, пусть враги начнут нас бояться, да и не только — враги…

Штаб Западного фронта, северо-восточнее Познани. 27 октября 1941 года

Самолет приземлился на полевом аэродроме, который саперы оборудовали в двадцати километрах от передовой. Встречал меня Маландин — осунувшийся, небритый, но бодрый. Доложил коротко:

— Познань блокирована, но не взята, товарищ командующий. Немцы обороняются отчаянно, используют каждый дом, каждый подвал. А с запада, из-за Одера, подтягиваются свежие дивизии — две пехотные и одна танковая. Надо полагать, с целью деблокировать гарнизон.

— Сколько у нас времени? — спросил я, садясь в машину.

— Трое суток, — ответил начштаба. — Не больше. Фекленко докладывает, что передовые части немцев уже закрепились на южном берегу Одера. Завтра утром могут начать переправу.

— Успеем, — сказал я. — Командующим 47-я армией назначен Лелюшенко, Дмитрий Данилович. Он опытный командарм. Вот ему и первая задача. Пусть встретит немцев на дальних подступах к Познани. Остальные командующие армиям пусть давят на немцев, засевших в крепости, не давая гарнизону передохнуть.

— Есть, товарищ командующий.

— Задачу Лелюшенко поставлю лично, — сказал я. — Трофимов, подавай машину!

Через час я был в расположении 47-й армии. Новый командующий — коренастый, с тяжелым взглядом и резкими движениями — встретил меня на своем КП. Разговор у нас вышел короткий, в основном по делу.

— Дмитрий Данилович, — сказал я. — Твоя задача — не пропустить немцев к Познани. Задержи их любой ценой. Дай нам время взять крепость.

— Вас понял, товарищ Маршал, — ответил он. — Вот только у меня мало танков. Почти все тяжелые и средние машины взяты на усиление мехкорпусов.