Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 10

— Так наследник прибыл… Сыночек твой с дочкой Натальей. Елизавета Петровна задерживается, она должна к вечеру прибыть…

— Ты, сучье отродье, почему о том молчал⁈ — хотел я сказать гневно, но актёрских способностей на это не хватило.

Радостное ощущение целиком меня поглотило. Эмоции били через край. И так неожиданно, что я не смог хоть что-то этому противопоставить. Да и, признаться, не хотел.

И откуда только у меня берётся это щенячье чувство и такая любовь к своей семье? Неужели, если бы у меня была семья и в прошлой жизни, то я бы так же её любил? И она так же являлась бы моей ахиллесовой пятой, ударить по которой — если мои враги на это решатся — всё равно что ударить меня прямо в сердце

— Его Императорское Высочество просил о том, — понурив голову, ответил Макаров, прекрасно понимая, что, несмотря на всю мою радость, взбучку он всё равно получит.

— Лизка учудила и уговорила тебя?

— Нет, наследник престола российского… Ну и Елизавета Петровна также, она настояла на том…

В голове мелькнула тревожная мысль, что Елизавета в моё отсутствие начинает слишком сильно влиять на Петрушу. Как бы не повторились вновь те не совсем родственные чувства, которые испытывал Пётр II в прошлой реальности к своей тётке Елизавете. Надеюсь, что замужество и ребёнок Лизки всё-таки охладят пыл молодого человека. А вообще, нужно искать ему невесту — тогда он будет больше обращать внимание на какую-нибудь юную прелестницу. Где бы только её такую взять?

— Макаров, а если случится так, что наследник мой решит престол у меня забрать, да уговорит тебя мне о том не рассказывать? Что тогда делать будешь? Против меня, шельма, пойдешь?

А вот этот вопрос застал моего секретаря врасплох. По всему было видно, что он от доброты душевной и от хорошего ко мне отношения решил устроить подобный сюрприз своему государю. Знает, шельма, насколько трепетно я отношусь к своей семье. А выходит, что я могу его и в заговоре обвинить.

Я даже вздрогнул, когда Макаров грохнулся на колени — и явно же это было для него весьма болезненно.

— Отлучаю тебя пока. Я должен знать обо всём и всегда! Пришлёшь ко мне одного из своих учеников. Пускай постажируется, попробует побыть моим секретарём, — сказал я, небрежно отпихивая Алексея Васильевича ногой.

В прошлой жизни такой фамильярности и такого явного унижения человеческого достоинства я бы себе ни за что не позволил. Но в этой жизни, если бы я не поступал подобным образом, меня бы просто никто не понял.

А сам, резко распахнув створки тяжёлой дубовой двери, выскочил в приёмную. Не обращая внимания на столпотворение людей, ожидавших возле моего кабинета своей очереди и теперь резко подхватившихся, чтобы отвешивать мне низкие поклоны, я стремительно направился к Красному крыльцу Кремля. Во двор уже въезжали кареты с посеребренным гербом Российской империи. Петруша в такой ездит.

Сердце сладко защемило, когда я увидел своего наследника. Он настороженно оглядывался, всматриваясь по сторонам — явно знал, паршивец этакий, что учинил хулиганство, прибыв в Москву вопреки моей воле…

И где теперь набраться холодного разума, чтобы вдруг не простить ему все оплошности? Как я понимаю теперь тех родителей, которые порой вынуждены строго реагировать на шалости детей, наказывать, чтобы в будущем подобного было меньше. Чтобы ребёнок четко понимал, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. А ведь на самом деле хочется не в угол ставить и не отчитывать, а просто крепко обнять и расцеловать своего ребёнка… Или внука…

От автора:

Инженер в теле кузнеца. Только я могу заставить механизмы Древних работать.

Что значит эти технологии прокляты? Меня казнят? За что⁈

https://author.today/reader/595280

Москва.

29 августа 1726 года

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я замер на самом верху Красного крыльца — проклятого, глубоко ненавистного мне места. Вернее, ненавистного для Петра Великого. Хотя эманации страха пытались прямо сейчас завладеть моим сознанием. Но я его уже плотно контролировал, научился бороться с Гневом.

Именно здесь был эпицентр кровавого стрелецкого бунта тысяча шестьсот восемьдесят второго года. Именно на этих ступенях десятилетний мальчик, Петр Алексеевич Романов, увидел, как на копья швыряют близких ему людей. Здесь он получил ту страшную психологическую травму, от которой не смог оправиться до конца своей жизни. Тот первобытный ужас, породивший приступы черного гнева и падучую, сводившую судорогой это могучее тело.

Когда мой сапог ступил на камни, где некогда бесновалась пьяная толпа с бердышами, направляемая моей сводной сестрицей Софьей Алексеевной, меня едва не парализовало. Накатила душная волна чужого, животного страха. Сперло дыхание. Но я стиснул зубы. Жестко, безжалостно отсек эти фантомные образы и дал волю эмоциям совершенно иного порядка.

А еще мне помогло чувство, которое оказалось сильнее вековой травмы. Я искренне, до щемящей боли в груди любил стоящего внизу мальчика. Той всепрощающей любовью, на которую способен лишь дед, сам лепящий своего наследника. Эта мощная, созидательная сила выжгла паническую атаку, не дав темной ярости, уже начавшей распространять свои ядовитые эманации, вырваться наружу.

Мальчишка стоял у основания лестницы. Мой полный тезка и внук, Петр Алексеевич. Он смотрел на меня снизу-вверх, явно не решаясь ступить на первую ступень. Носок его сапога дважды дернулся вперед и тут же замер. Внук затравленно оглядывался, а затем снова со страхом вскидывал на меня глаза.

Но это не был тот животный ужас, с которым смотрят на палача. В его распахнутых глазах читалась отчаянная, почти болезненная жажда моего одобрения. Ему было жизненно важно, чтобы я оценил каждое его действие, каждый нерешительный шаг, каждый взгляд.

Шепнул бы ему кто-нибудь, что суровый государь отчаянно нуждается в простом сыновнем тепле. Пусть не в сыновьем, в тепле родственных чувств от внука. Что я хочу, чтобы он просто обнял меня. Нужно будет аккуратно вложить эту мысль в уши Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, который теперь официально является главным наставником наследника российского престола. Молодому, но, безусловно, выдающемуся, если не сказать гениальному педагогу.

А вот и он. Родной брат моей жены стоял рядом с Петром Алексеевичем, чуть склонившись, и что-то негромко, но уверенно ему выговаривал, ободряя. Наследник слушал его, не отбрыкивался, внимал каждому слову. А такое внимание к наставнику — это многого стоит.

Удивительно. Эту педагогическую систему Кантемира мне еще предстоит осмыслить и переработать, чтобы в будущем применять для обучения других. Имея послезнание о взрывном, неусидчивом характере исторического Петра Второго, нынешнего своего Наследника, я строго-настрого запретил Кантемиру использовать тупую зубрежку.

Я знал: муштра Петра просто сломает, вызовет стойкое отвращение к любым наукам. Получив после власть, он будет добирать все, чего был лишен. А это опять пьянки, охота, но никак не дела государственные.

И Антиох нашел нужный ключ. Добродушная атмосфера, игра, подход к каждому занятию как к тайне, где нужно найти нечто сокровенное и необычное… Это работало. И сейчас этот ключ открывал передо мной будущего императора. Петр не охладел к охоте, но, как его прадед, мой отец, принимал правила, высказанные Алексеем Михайловичем: делу время, потехе час.

Да чего там говорить, если у наставников Петра Алексеевича теперь работал целый штат художников и картографов. Не просто богомазов, а тех мастеров, что способны человека в разрезе нарисовать во всех анатомических подробностях. Наглядности, карт было у Наследника столько, что я почти уверен, никого в мире так не готовили.

Я жестко настаивал, чтобы будущий государь знал биологию и медицину, чтобы подходил к государственному делу с холодным, научным пониманием, а не с дремучим невежеством. Стены его комнат были завешаны картами морей и схемами течений Мирового океана. У меня холодела кровь при одной мысли о том, что может произойти, если история пойдет по старому руслу, и флот, выстроенный мной на костях и жилах, после моей смерти просто сгниет у кронштадтских причалов. Не допущу.