Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 24

— Если тебя отпустили и готовы разговаривать, чтобы больше не творить преступлений по отношению к моему народу, то я готова к переговорам. Меня всё устраивало из того, что ты говорил. Я уже стала подданной твоего правителя, приняла это. И слово нарушать не хочу. — Голос её дрогнул, и это было так непохоже на ту Нинуа, которую видели воины. — Но людей, которые доверились мне, сейчас убивают. Берут в рабство, обращаются с ними хуже, чем с собаками. А ведь время нынче бога урожая Лоно, и нам запрещено воевать, проливать кровь на земле, которая должна давать плоды…

Даже не замечая того сама, воинственная Нинуа вдруг стала словно жаловаться своему мужчине, искать у него утешения и поддержки. Она не ловила себя на этой мысли, не анализировала свои слова — она просто чувствовала и вела себя сообразно эмоциям, которые бурлили в груди.

С ним она хотела быть слабой, жаждала снять эту тяжёлую маску предводительницы, под которой пряталась испуганная девушка, не знающая, правильно ли она поступает, туда ли ведёт своих людей. Впервые эта девушка хотела, чтобы у неё появился защитник, кто-то, кто примет решение вместо неё, возьмёт на себя этот груз ответственности.

Ещё совсем недавно она смеялась над женщинами, которые учились повиноваться своим мужьям, не требовать, а просто ждать от них защиты и решений. Это казалось ей слабостью, отказом от собственной воли. Сейчас же слова жрецов, твердивших о том, что у мужчины и женщины разные пути, разные предназначения, казались единственно верными. Может, в этом и была мудрость — знать, когда можно опереться на другого, довериться ему?

— Что мне делать? — шёпотом спросила Нина у своего пока ещё не мужа, хотя это был лишь вопрос восприятия обрядов и церемоний.

Она-то считала, что и без всяких ритуалов уже отдана этому мужчине, принадлежит ему сердцем и душой.

Теперь считала. Когда по прошествии больше месяца мучительной разлуки нигде не находила себе места, когда по ночам просыпалась от кошмаров, в которых видела его мёртвым, повешенным, расстрелянным. Возможно, это желание быть с ним, эта тоска вызвали в ней ту силу, которая запала глубоко в сердце и давала столько энергии.

Энергии, которую она использовала для взятия власти над всеми деревнями острова, для объединения разрозненных кланов под одним началом. Она делала это ради него, чтобы стать достойной, чтобы доказать — и себе, и ему, и своему народу, — что может быть не просто любимой женщиной, но союзницей, партнёром, силой, на которую можно опереться.

А теперь не было чёткой цели. Он здесь, рядом, живой и невредимый. Вступать в затяжное противостояние, в войну с пришлыми, которые, между прочим, как толковали местные мудрецы, являются родичами мужа их предводительницы, — это имело слишком много противоречий, слишком много опасностей. Война могла разрушить всё, что она пыталась построить.

Дмитрий Леонтьевич смотрел на неё, и в груди что-то сжалось от нежности и боли одновременно. Он обнял её за плечи, притянул к себе, не обращая внимания на воинов, которые напряжённо наблюдали за каждым их движением.

— Давайте уйдём на север острова, — сказал он негромко, но твёрдо, чтобы она слышала уверенность в его словах. — Я буду пробовать договариваться, искать тех, кто услышит разум. Я передал письмо… весть о том, что здесь происходит несправедливость, что люди, принявшие подданство России, обращены в рабство вопреки всем законам и указам. Буду ждать ответа. Не от Шпанберга — он глух к доводам. Но есть те, кто выше него, кто может отменить его решения. — Он помедлил, зная, что следующие слова могут изменить всё. — Но прежде чем мы все уйдём отсюда…

На лице Дмитрия Леонтьевича Овцына появилась усмешка — злорадная, почти мальчишеская. В ней было что-то от того гардемарина, каким он был когда-то давно, до экспедиций и арестов, до выбора между долгом и любовью.

— Нужно сделать слаженные залпы из ружей, как я вас учил, — произнёс он, и глаза его заблестели. — И тогда те, кто в крепости, сильно задумаются. Они будут уверены, что против них теперь стоят такие же солдаты, умеющие обращаться с огнестрельным оружием, как они сами. А это может сильно охладить их желание убивать и покорять, заставить быть осторожнее, считаться с вашей силой. Страх — хорошее оружие, когда не хочешь проливать кровь.

Нинуа кивнула, и на лице её появилась та самая решительность, которая делала её королевой. Она отстранилась от него, выпрямилась, и снова стала предводительницей.

Команды посыпались быстро, чётко. Воины выстроились, заряжали ружья под присмотром тех немногих, кто уже освоил это искусство. Дмитрий прошёл вдоль строя, поправляя стойку, проверяя, правильно ли насыпан порох, как сидит пуля.

И скоро действительно прозвучали выстрелы — дружный залп, от которого вздрогнули деревья и взметнулись птицы. Аборигенов с оружием в отряде королевы острова было всего восемнадцать человек, но этот залп звучал внушительно, грозно. Дым повис над строем, и в этом дыму, в этом грохоте было предупреждение: мы не беззащитны, мы можем сражаться, мы не добыча.

Ещё четверо стояли чуть поодаль, и к этим людям Дмитрий Леонтьевич ещё даже не определился, как относиться. Это были бойцы из его собственного отряда, те, кто числился пропавшими без вести после той злополучной стычки.

Как к ним относиться? Дезертиры? Перебежчики? Или просто люди, которым повезло выжить и которые нашли приют у Нинуа? Их лица были непроницаемы, они избегали его взгляда, и Овцын понимал — рано или поздно придётся разбираться и с ними тоже. Но не сейчас. Сейчас важнее было увести всех отсюда, пока не началось настоящее кровопролитие.

Он обернулся к крепости. Из-за частокола выглядывали головы, слышались крики, лязг оружия. Залп произвёл впечатление — это было очевидно. Теперь они знают, что имеют дело не с дикарями, размахивающими копьями, а с вооружённой силой.

— Уходим, — негромко сказал Дмитрий своей женщине. — Быстро и организованно. Покажем им, что мы не бежим в панике, а отступаем по собственной воле.

Она кивнула и подала сигнал. Воины начали отходить, не поворачиваясь спиной к крепости, держа строй.

Дмитрий шёл рядом с Нинуа, и сердце его было тяжёлым. Он перешёл черту. Может, ещё не совсем, может, ещё можно было всё объяснить, оправдать. Но он чувствовал — путь назад становится всё короче, а впереди маячит нечто неопределённое и пугающее. Бунт. Измена. Или спасение?

Время покажет.

Предатели они? Вот это был самый главный вопрос, на который пока чёткого ответа Дмитрий Леонтьевич дать не мог. Слово тяжёлое, страшное — предатель. Оно клеймило навсегда, лишало чести, превращало человека в изгоя. Но ведь чем он сам, стоящий сейчас рядом с вооружённым отрядом туземцев, готовый направить их действия против собственных соотечественников, отличается от этих четверых?

Овцын покосился на них ещё раз. Один — рыжебородый помор Савелий, из тех, кто умел ладить с местными, быстро схватывал их язык и обычаи. Второй — молодой солдат Фёдор Mишин, едва оперившийся, отправленный в экспедицию почти мальчишкой. Двое других — лица смутно знакомые, но имена ускользали из памяти.

Все четверо были одеты уже не в казённое сукно, а в местные одежды из луба и перьев, хотя кое-где проглядывали остатки русской амуниции — ремень, нож, сапоги. Они избегали его взгляда, и это говорило о многом. Стыд? Страх? Или просто нежелание объясняться?

«Потом разберусь, — подумал Дмитрий. — Если доживём до этого „потом“».

Так или иначе, выстрелы прозвучали, и теперь отступать было поздно. Овцын поставил себя на место тех, кто сейчас находился в крепости, за бревенчатым частоколом, среди пушек и амбразур. А там ведь от силы была дюжина бойцов, не больше. Большая часть гарнизона ушла со Шпанбергом на карательную экспедицию в одну из деревень — якобы наводить порядок, а по сути — устрашать, грабить, показывать, кто здесь хозяин.

Значит, защитников мало. Они напуганы, не знают точно, сколько противника перед стенами. В таких условиях страх — лучший союзник.