Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 44

— Ладно уж, иди! — махнула рукой недавно помолодевшая женщина, в голосе которой слышалось смирение перед моей волей, но и некая снисходительность.

Когда женщина забывает о горе, находит смыслы в жизни, они неизменно молодеют, пусть на лице и остаются морщины, они уже не такие и старческие.

Решил ее послушать, польстить немного, она наверняка это поняла, как и то, что если я решу пойти к Маше, Евдокия меня не остановит.

Вот делов наворотил-то, Пётр Алексеевич, мой великий реципиент — терялся я в этих жёнах, пытаясь осознать весь хаос своей личной жизни. Всё было так запутано и нелепо, что порой сам себе казался персонажем какой-то плутовской комедии, где каждый новый акт приносит лишь новые усложнения.

Ещё вон и Катька, словно почуяв запах новой крови и новых возможностей, воспользовалась оказией и припёрлась в Петербург поздравлять меня с рождением ребёнка. Мишка родился только сегодня, ей ехать со Стрельни день… она тут. Как?

И ведь не прогонишь же стерву, не по статусу. Пускай уж погуляется и по Петербургу, да повосхищается тем, как он преобразился за те полтора года, что она его не видела. Пусть увидит, на что способен настоящий царь, а не этот её муж-купец. Это ещё и полезно будет, покажет ей силу нашей державы, а заодно и мою.

Я открыл медленно, осторожно –мало ли спят, ведь тихо — нужную дверь и вошёл в родильную комнату повивальной школы, которая, между прочим, была оборудована двумя родильными креслами. Маши не было тут, она с ребенком за ширмой. А тут страшные, как по мне, кресла.

Это были громоздкие, но функциональные сооружения из тёмного дерева, обитые толстой тканью, обитые кожей, в которой набит конский волос. Уж то, как рожают в будущем, на какой именно конструкции, я-то знал. Гинекологическое кресло было не сложно «изобрести».

Там женщины лежали, им было гораздо удобнее и безопаснее. А в этом мире принято было рожать сидя на четвереньках или на специальных стульях, так раскирячиваясь… Даже представить себе не могу, насколько должны уставать у женщин ноги от такого положения, пусть она об этом сразу и не понимает, потому как не до этого, но потом же можно получить даже и травму от таких напряжений на кости и сухожилия, да и на мышцы таза.

Моё сердце болело за Машу, за всех женщин, которым приходилось проходить через такие испытания, лишённые комфорта и безопасности, доступных в моём родном времени. Ну и за демографию. Такой вот я человек, что даже там, где можно было бы свои поступки объяснять только гуманизмом, или заботой о подданных, я вижу еще и рациональное, циничное.

Маша лежала уже на кровати, приподнятая подушками, с едва заметной, но такой лучезарной улыбкой. На руках она держала нашего сына, прильнувшего к её груди.

— Господи! Вот это истинная святость! — сказал я, остолбенев от того, насколько же вдохновенно и даже божественно выглядело то, как Маша кормила грудью нашего маленького Михаила.

Мадонна, Пресвятая Богородица. Прости Господи, что может и богохульничаю, но ведь так же и есть.

Я, хоть и был человеком прагматичным и далёким от мистики, в этот момент ощутил нечто неземное. Я понимаю, что это уже плод моего воображения, порождённого волнением и любовью, но мне даже показалось, что они — и ребёнок, и мама — светятся божественным сиянием, окутанные невидимым золотистым ореолом.

Усталые, но совершенно счастливые глаза посмотрели на меня. Уже не такая страшная и в кровавых потёках, как это было ещё недавно, когда Маша рожала и у неё на лице полопались капилляры, она устало, но искренне улыбнулась мне, и эта улыбка была дороже всех сокровищ мира.

— Господь молока дал, — сказала она тонким, ослабленным, но полным нежности голосом, словно это было самым большим чудом. — Больновато хватка у него, твоя богатырская… Но всё равно сама кормить буду, сдюжу.

В её словах была такая решимость, такая материнская нежность, что моё сердце заныло от восхищения и любви.

— Ну, ты уже не преувеличивай, Машенька. Найдём мы добротную кормилицу, ежели что. Но я не против, чтобы ты покормила месяц-другой, и сама, если силы будут. Только береги себя. А там кормилица пусть.

— Даже если от этого кормления молодость моя увидать станет? — спросила она с лукавой и одновременно тревожной искоркой в глазах, намекая на народные поверья. Но по её взгляду я понял, что это всего лишь слова, а её истинное желание — быть матерью во всём, до конца, до последней капли своих сил.

— Все равно меня не догонишь по увяданию… так что и не думай об этом, — сказал я, вытирая рукавом предательски выступившие слезы.

Мы были не одни. В одном углу сидела Эльза, в другом повитуха-санитарка.

Эльза… одна из пяти девушек в отряде телохранителей. Четверо из них сейчас на задании в Европе. А эта тут, следила за всеми действиями повитух. Доверяй, но проверяй. Она и сейчас должна контролировать каждое движение медперсонала, смотреть за всем. Даже проходила краткие курсы повитух, чтобы понимать что к чему. Вот такой я… параноик. Но история учит…

Я подошёл к кровати, и моя рука уже потянулась, хотел было обнять Машу и одновременно Михаила, прижать их обоих к себе, ощутить их тепло, их новую жизнь. Вот только в последний момент я вдруг подумал о том, что сам же антисанитарию могу принести в эту комнату.

Сейчас, когда они оба наиболее уязвимы для любых вирусов и заражений, для любой «хворобы», я своими обнимашками могу ещё и пыль с мундира, и неведомую заразу занести. Мои знания из будущего, знания о микробах и гигиене, столкнулись с инстинктивным, порывистым желанием. Так что с трудом, стиснув зубы, но я отступился, ограничившись лишь нежным прикосновением к её лбу.

Да, не хотел я называть сына Алексеем, хотя само собой напрашивалось. И в честь отца, Алексея Михайловича, и своего сына. Уже потому не нужно было этого делать, что сразу же возникали ассоциации со своим первенцем, которого как ни крути, как ни оправдывайся перед первой женой, но всё же сам же я и убил. Пусть не напрямую, но мои действия привели к его трагической гибели. Это имя было пропитано болью и раскаянием, и я не мог обречь на него нового, чистого человека. Не хотел назвать и Иваном…

Кстати, а вот это имя, которое я первоначально выбрал, доставляло мне такой непонятный дискомфорт, что я всерьёз задумался о сопротивлении эмоций и сознания моего реципиента, что он ещё не до конца поглощён мною, не до конца растворился в моей личности. И видимо, не сказать чтобы большую любовь Пётр Алексеевич, тот, кого я занял, испытывал к своему брату и старшему, официально царю Ивану Алексеевичу.

Или, быть может, он просто не хотел, чтобы ребёнок был больным, как брат мой, ныне уже покойный. Какие бы ни были причины, имя Михаил пришло само собой, став единственно верным выбором, не омрачённым ни прошлыми ошибками, ни чужими тенями. Ну и нынче в памяти народа Михаил Федорович неплохим царем рисуется. Все же Смуту прекратил.

— На Ассамблею нынче пойдёшь, государь? — спросила Маша, прижимая к себе сына, и её голос прозвучал как у настоящей, заправской жены, которая мужа не пускает посмотреть футбол с друзьями, или, скорее, как у той, что пытается удержать его от слишком бурных гуляний.

Я, конечно, понял её невысказанное беспокойство. Эти ассамблеи, особенно в такие дни, могли обернуться чем угодно. Но отступать я не собирался.

— И не сомневайся, что пойду. Как же… это уже дело государственное — напиться за рождение дитя, — ответил я с улыбкой, склоняясь к ней. — Многое могут понять. Но если я не выпью сегодня за рождение сына, то, глядишь, и скажут, что царь-то не настоящий, и бунтовать вздумают. — Я шутил, конечно, но как известно, в каждой шутке есть немалая доля правды, и того, что хочется через юмор донести до своего собеседника, когда впрямую сказать либо опасно, либо неприлично. В конце концов, это был вопрос не только личной радости, но и государственной важности — показать народу крепость династии, её продолжение.

Я снова посмотрел на Машу, на их с сыном сияющие лица, и не мог сдержать нежности. Мне всё же удалось поцеловать её в лоб, осторожно, чтобы не нарушить покой младенца, и улыбнуться своему наследнику, который спал, присосавшись к материнской груди.