Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 18

Ирина улыбнулась, глядя в окно.

— Показывай, Ванечка.

Я начал с того, что знал лучше всего. С центра. С тех мест, куда сам иногда заезжал без всякой надобности просто потому, что хотелось пройтись и проветрить голову.

Сначала проехали мимо Пушкинского сквера. После недавнего снега он выглядел особенно аккуратным, как открытка: дорожки прочищены, фонтан молчал по сезону, памятник Пушкину припорошён белым. Дети строили крепость, бабушки следили за внуками, укутанные в платки.

— Тут летом хорошо, — сказал я. — Люди гуляют, дети носятся. Вечером красиво, когда всё подсвечено. Фонтан работает, цветы кругом.

— Угу, — кивнула Ирина.

Она смотрела, но как-то на отъебись, без интереса, как смотрят на дорогу из такси — просто чтобы не сидеть, уткнувшись в телефон. Взгляд пробежал по скверу, по детям, по памятнику и упёрся в стекло.

Потом я показал ей театр. Наш северный драматический имени Ульянова. Здание сталинского ампира, колонны, широкие окна. Я сам не театрал, но театр в Таре — место важное.

— Здесь, если хорошие гастроли или премьера, зал полный, — сказал я. — Народ ходит. Актёры у нас хорошие. Приезжие часто удивляются — думают, в провинции ширпотреб, а тут уровень.

— Мило, — отозвалась Ирина. — Такой… провинциальный шарм.

Меня это слово царапнуло.

Провинциальный.

Я сделал вид, что не заметил.

Потом мы остановились возле фрагмента крепостной стены. Я вышел первым, обошёл машину, открыл ей дверь. Мороз сразу взял за лицо, снег хрустел под ногами. Ирина запахнула пальто, поёжилась и посмотрела на деревянные укрепления без всякого выражения.

— Это реконструкция той самой крепости, — сказал я. — Тару ведь в шестнадцатом веке основали. Тут история настоящая. Не придуманный старый город, а реальный. Купцы здесь жили, ссыльных держали, декабристы проезжали.

— Холодно, — сказала Ирина, не глядя на стену. — Вань, давай в машину. Я замёрзла.

Мы вернулись в салон, и я почувствовал лёгкую усталость. Не физическую. Внутреннюю.

Я хотел показать Ласточке город, а она, кажется, хотела, чтобы город просто быстрее кончился.

Мы доехали до историко-краеведческого музея. Я не потащил её внутрь — понимал, что с её настроением это будет пытка и для неё, и для меня. Просто рассказал по пути, что там есть макет старой крепости, тайга, промыслы, купеческий быт. Чучела зверей, старинное оружие, монеты.

— Ты так много всего знаешь, Ванечка. Видно, что ты очень любишь свой город.

Я посмотрел на неё.

— Я здесь всю жизнь прожил.

— Я понимаю, — кивнула она. — Просто ты рассказываешь так… как будто хочешь, чтобы я влюбилась в Тару.

Я усмехнулся без радости.

— А вдруг?

— В город? — она засмеялась. — Ваня, ну ты серьёзно?

Нет. Не в город. Я хотел, чтобы она влюбилась в мою жизнь. В дом. В мой порядок. В меня нынешнего. Не в того парня из общаги, которого она когда-то сочла недостаточно перспективным, а в мужчину, который сам построил себе всё это. Который вырос из студента в хозяина жизни.

Но вслух я этого не сказал.

Мы проехали мимо дома-музея Ульянова, потом я показал ей Спасский кафедральный собор — зимой, на фоне белого неба, с этим своим сибирским барокко он всегда выглядел особенно красиво, строго и будто старше самого времени. Золотые купола, белые стены, тишина вокруг.

— Тут красиво, — сказал я уже скорее для себя.

— Да, — отозвалась Ирина. — Красиво.

И снова тем же тоном. Как будто ей всё равно, собор это, магазин или автобусная остановка.

Я вёл машину дальше. Показал памятник основателям города, сказал пару слов про Ермака, про старые купеческие дома, про Самсоновский мост. Рассказал, что многие дома в центре дореволюционные, с резными наличниками, с историей.

На мосту я даже притормозил.

— Тут часто предложения делают, — сказал я. — Место такое… с репутацией. Мол, если на этом мосту предложить руку и сердце — брак будет крепким. Суеверие, но местные верят.

Ирина повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то живое.

— Правда?

— Да.

— А ты бы сделал?

Вопрос прозвучал легко, почти игриво. Но у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрел на дорогу. На снег. На мост впереди.

— Если бы был уверен — да.

— Ты всегда был серьёзным, — сказала она и тихо вздохнула. — Иногда даже слишком.

Слишком.

Я сжал руль.

Всю дорогу я вкладывал душу в этот чёртов день. Рассказывал. Показывал. Вспоминал истории. Даже сам удивлялся, сколько у меня, оказывается, в голове любви к этому городу. Сколько всего я про него знаю. Сколько помню.

А Ирина сидела рядом, красивая, ухоженная, рассеянная, и думала о чём-то своём или о ком-то своём.

То, что Ире до фонаря на мою экскурсию я понял не сразу. Постепенно. По мелочам. По вопросам, которые она задавала между моими рассказами.

— А Юля давно у тебя работает?

— Пару недель.

— Ты ей полностью доверяешь?

— Да, доверяю. А что?

— А жить у тебя в доме — это обязательно?

— Так удобнее.

— Она вообще надолго?

— Не знаю. Не думал об этом.

Сначала я отвечал спокойно. Но внутри что-то неприятно копилось. Как будто она не город смотрела, а меня сканировала. Мои слабые места. Мои связи.

Я увёз Ласточку из дома, чтобы побыть с ней наедине, но даже здесь, какого-то хера, Юля незримо присутствовала с нами.

— Юля тебе нравится? — спросила Ира вдруг, когда мы проезжали мимо ледовой арены.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— В смысле?

— В прямом. Она молодая, красивая. Всё время рядом. Мне просто интересно.

Я усмехнулся коротко.

— Это ревность?

— А тебе приятно? — спросила она с полуулыбкой.

Я не ответил. Потому что да. Было приятно.

Только не так, как должно быть приятно мужчине от ревности любимой женщины. А как подтверждение, что я ещё в игре. Что меня можно ревновать. Что между нами вообще есть хоть что-то живое, кроме вежливых разговоров.

Но вот парадокс: её ревность не грела, не задевала за живое.

А мысли о Юле — да. Задевали. Постоянно.

Я начал злиться. На себя. На холод. На этот день, который я так ждал и который сейчас рассыпался на глазах, как снег под ногами.

Ирина провела пальцем по стеклу, стирая запотевшую полоску.

— Она слишком самоуверенная для прислуги, — сказала она. — И наглая.

Мне снова не понравилось слово "прислуга".

— Она не прислуга, я же уже говорил.

— Помощница, да, я помню, — кивнула Ирина. — Но всё равно. Иногда таких лучше держать на расстоянии. Молодые девушки любят путать работу и… перспективы.

Я резко посмотрел на неё.

— О чём ты сейчас?

Она пожала плечами.

— Ни о чём. Просто говорю.

Нет. Не просто.

Юля ей мешала. Я это чувствовал уже безошибочно. И дело было не в том, что Юля что-то делала. А как раз в том, что она есть. В доме. В воздухе.

Мне стало душно в машине, хотя печка работала ровно. Я приоткрыл окно, впустил морозный воздух. Он обжёг лицо, но не помог.

Мы проехали ещё немного молча. Я уже думал, что на этом день можно заканчивать. Что хватит. Что и мне, и ей достаточно этой экскурсии, в которую я зачем-то вложил больше, чем следовало. Что пора возвращаться в дом, где тепло и где…

Где Юля.

И тут Ирина оживилась.

Впервые за весь день по-настоящему.

Повернулась ко мне, глаза стали внимательными, живыми, заинтересованными.

— А давай посмотрим твой завод, Ванечка?

Я даже не сразу ответил.

Потому что это был первый вопрос за день, в котором прозвучал реальный интерес.

Не к Таре, не к соборам, не к музеям, не к истории.

К заводу.

К тому, что у меня есть. К тому, что я построил. К деньгам. К масштабу. К будущему.

Я перевёл взгляд с дороги на неё и вдруг очень ясно понял: ей скучно было не потому, что город плохой. Ей скучно было, потому что всё это не про деньги. Не про масштаб. Не про силу. Не про будущее, которое можно пощупать руками, оценить, прикинуть в голове.