Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 26

Не знает он.

Конечно.

Очень удобно.

Одна — красивая аферистка в шёлковом халате, с глазами бедной сиротки и голосом, который умеет плакать по заказу. Вторая — бывшая гадалка, бездомная беглянка, у которой в ящике комода нашли чужое колье. Логика, мать её. Железобетонная.

Только сердце, видимо, у него тоже железобетонное.

Трус. И дурак.

Они — идеальная пара. Она мошенница, он идиот. Пусть живут долго и счастливо. Пусть она обведёт его вокруг пальца, вытянет у него все деньги, а потом уедет обратно в Москву, к мужу. А он останется один. В своём идеальном доме. (Если Ирка ему дом оставит, конечно). С ёлкой. С медведем.

Сейчас Яша у него живёт, потом он будет жить у Яши. Берлогу вместе выкопают. Иван любит лопатой махать.

После ужина я легла на диван, подтянула ноги, укрылась пледом, который пах нафталином и тётиной любовью. Полежала минут десять. Встала. Снова посмотрела на телефон. Ничего. Чёрный экран, как бездна.

Наверняка Ирина уже присосалась к нему своими губищами? Сидит у него на коленях в этом своём шёлковом халате, шепчет своим сахарным голосом, что она бедная, одинокая, раненая, что никто её не понимает, кроме него. А он гладит её по волосам и думает, какой он благородный мужчина! Какой надёжный! Какой правильный и опупенный!

Меня аж передёрнуло. В груди заныло. Ревность — гадкое, липкое чувство. Оно не делает больно. Оно разъедает изнутри, как кислота.

— Да подавитесь вы друг другом, — прошипела я в пустоту.

Кошки как по команде спрыгнули с дивана и ушли, гордо задрав хвост. Видимо, даже им было неловко слушать мои приступы великодушия.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не уронила его на пол. Сердце подскочило в горло, забилось где-то в висках. Я схватила трубку, даже не глядя на экран, прижала к уху, не дыша.

— Да?

— Юлька, ты чего такая бодрая? — весело спросила Машка.

Я медленно закрыла глаза, выдохнула.

Господи, конечно, это не он. Он никогда не позвонит. Он будет молчать, переваривать, убеждать себя, что поступил правильно. Он — мужик. У них так принято: не звонить, не писать, делать вид, что ничего не случилось, что всё под контролем.

— Маш, привет.

— Ну чё, когда уже? — затараторила она, не замечая моего грустного голоса. — Мы с Алёнкой тебя ждём, вообще-то. Она уже третий день ноет, что ей надо срочно погадать на этого своего нового, а я хочу на мужика своего ещё раз расклад сделать. Ты нас когда примешь, звезда?

У меня на секунду всё внутри как-то даже опало. Не от злости на Машку. От контраста. Вот у людей жизнь простая: подруга, расклад, мужик, сплетни, сериалы. А у меня тут бандиты, предательства и дом, из которого меня выставили как воровку.

— Маш, я… — сказала я и замялась.

Куда я их позову? К тёте Тане, что ли? В этот маленький деревянный дом, где всё в кошках?

Нет уж.

— Я заболела, — соврала я быстро. — Температура, горло, всё как положено. Как оклемаюсь, позову вас обязательно.

— Ой, блин, серьёзно? — Машка сразу посерьёзнела. — Сильно прям болеешь?

— Да не, жить буду. Меня не так просто уложить.

— Ну ты это… Юльчик, лечись давай. Чай с малиной, секс с мужчиной, всё такое. И не пропадай, ладно?

Мы попрощались. Я положила телефон и долго смотрела в одну точку — на потолок, где медленно ползла тень от пролетевшей за окном вороны.

Мужики все тупые. Вот и всё, наверное. Простая формула, которая объясняет очень многое. Иван тупой. Трус. Дурак. Предатель. Я повторяла это про себя, как заклинание, надеясь, что если повторить достаточно раз — раз десять, двадцать, сто, — то станет легче. Что боль уйдёт, обида рассосётся, и я смогу дышать полной грудью.

Не становилось. Потому что за всеми этими словами стояло другое. Я скучала. По тому, как он входил на кухню утром, ещё сонный, мрачный, тёплый. По его «шапку надень» и «ты поела?». По тому, как он смотрел, когда думал, что я не вижу — долго, внимательно, так, что у меня внутри всё замирало. По его рукам — широким, сильным, с мозолями, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. По его голосу — низкому, хрипловатому, от которого у меня подкашивались ноги.

И от этого самой себе хотелось врезать. Хорошенько так, чтобы в глазах потемнело. Чтобы проснулась. Потому что любить мужика, который тебя не защитил, не поверил, вышвырнул — это диагноз.

— Ну и дура ты, Пономарёва, — сказала я уже себе.

Телефон снова молчал. И чем дольше он молчал, тем яснее становилось: Марков не позвонит. Не сегодня. Не завтра. Может, вообще никогда. Он будет жить свою жизнь — с ёлкой, с Ириной, с заводом, со своей снежной лопатой, а я останусь здесь, у тёти Тани, с кошками, с омлетом на завтрак и с этим бесконечным, тягучим чувством, что красивое мне только померещилось.

Что не было ни поцелуя, ни взглядов, ни его пальцев в моих волосах. Была работа. Была горничная. Был удобный вариант, который вышвырнули, когда он перестал быть удобным.

Я свернулась на диване, подтянула колени к животу, укуталась в плед с головой. И впервые за этот день позволила себе не держать спину прямо. Не улыбаться. Не делать вид, что я сильная. Просто лежать в темноте, слушать, как тикают часы на стене, и чувствовать, как слёзы текут по щекам — тихо, беззвучно, без истерики.

Потому что тётя Таня права — накручивать себя раньше времени не надо.

Я и так всё уже потеряла, что мне этот Петрович?

К Юлиному присутствию я привыкал тяжело.

Сначала она меня раздражала. Своей манерой всё трогать, переставлять, комментировать. Своими дурацкими названиями для обычной еды. Своим «доброе утро, Иван Петрович», от которого у меня внутри что-то дёргалось, но я убеждал себя, что это просто непривычка.

Потом утомляла. Своей вечной энергией, своим смехом на кухне, своими разговорами с медведем, как с человеком. Я думал: ну когда она уже угомонится? Когда перестанет мельтешить перед глазами и тараторить? Когда даст мне спокойно пожить в моём собственном доме?

Потом я начал замечать, что в доме стало слишком много её. Не вещей — нет, вещей у неё почти не было. А её самой. В голосе, который звучал даже тогда, когда она молчала. В кухне, которая перестала быть просто помещением для готовки и стала чем-то тёплым, живым, родным. В запахе кофе по утрам, который она варила так, как никто до неё. В дурацких свечах, которые она везде понаставила, и я, ворчун старый, сначала их убирал, а потом перестал, потому что без них камин выглядел сиротливо. В пледе на диване, который валялся как попало, потому что она им укрывалась, когда смотрела телевизор.

А потом она ушла.

И оказалось, что к её отсутствию я привыкнуть вообще не могу.

Я просыпался утром, вспоминал, что Юли нет, и мне хотелось сдохнуть.

На кухне было тихо. Пустая столешница. Холодная плита. Молчащий чайник.

И от этой тишины хотелось материться. Громко, со вкусом, с чувством. Орать так, чтобы стены дрожали. Чтобы дом понял, что я тоже это чувствую, эту дыру, которую никто не закроет.

Но злиться нормально не получалось. Потому что злость — это хоть что-то. Это энергия. Это сила. А тут было другое. Ломка. Самая настоящая, мерзкая, взрослая ломка по человеку, которого ты ещё неделю назад пытался отодвинуть от себя подальше. Держал дистанцию. Охлаждал. Говорил себе: она просто работница, просто помощница, не смей, не лезь, не втягивай.

А теперь чувствовал себя так, будто из меня вынули часть души.

С зарплатой Юли я тянул два дня.

Не потому, что жадный и не потому, что забыл. Просто не мог решить, как это сделать, чтобы не выглядеть полным козлом. Хотя, честно говоря, я и так уже выглядел. Ещё как.

Привезти самому? Ага, конечно. Чтобы она посмотрела на меня своими зелёными глазами — спокойно, без злости, без ненависти, — и швырнула мне деньги обратно в харю. Или, что хуже, молча взяла и закрыла дверь перед носом.