Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 30

И главное — нельзя вечно делать вид, что у меня есть богатый мужик. Потому что его нет.

Я написала: «Приезжайте перед Рождеством. Погадаю. И расскажу всё».

Машка ответила через секунду: «ОГО. Алёнке пишу. Вино брать?»

Я посмотрела на сообщение и усмехнулась. «Брать».

Тётя Таня, когда узнала, что я пригласила подруг, как-то тоже оживилась.

— Я тогда к Зинаиде схожу. Давно звала.

— Тёть Тань, не надо, мы не будем мешать. Мы тихо посидим на кухне, погадаем, выпьем чуть-чуть…

— Юль, — она посмотрела на меня поверх очков. — Вы будете пить вино, гадать на мужиков и обсуждать, какой Иван Петрович козёл. Зачем вам лишние уши?

Я подавилась чаем. Горячим, с мятой, который она заварила по своему рецепту.

— Я не говорила, что он козёл.

— Просто не озвучивала.

И ушла в гости с таким видом, будто дала нам официальный пропуск в женский шабаш.

Девчонки приехали вечером.

Машка — шумная, раскрасневшаяся от мороза, в огромном пуховике до пят. Из сумки у неё торчали бутылки. Я насчитала три. И коробка конфет, и сыр в вакуумной упаковке, и ещё что-то шуршащее.

Алёна — тише, аккуратнее, в длинном пальто и вязаном шарфе, с любопытством в глазах. Любопытство у неё было такое жгучее, что можно было печку топить. Она всегда была скромной, но любопытной. Ей хотелось всё знать, но она не лезла. Ждала, пока сама расскажешь.

— Юлька! — Машка обняла меня с порога, чуть не сбив с ног. От неё пахло духами и морозом. — Ты похудела! Это что, Сибирь так работает?

— Это нервы так работают.

— Отлично, — сказала она, хлопнув меня по плечу. — Мне тоже надо. Начинай рассказывать, я вся внимание.

— Маш, дай раздеться сначала.

Алёна сняла шапку, оглядела кухню. Маленькую, уютную, с полосатыми занавесками, с кошками на подоконнике, с тётиными вязаными салфетками.

— Уютно у вас.

— Это у тёти. Я тут временно.

Слово «временно» прозвучало как-то жалко. Я сама это услышала, и все сразу поняли, что ничего временного в моей жизни нет. Есть только перманентное чувство, что я опоздала на свой поезд.

Машка тоже услышала, но ничего не сказала. Просто достала вино, сыр, какие-то конфеты и торжественно поставила всё на стол. Жест у неё был такой, будто она приносит жертву богам.

— Так, — заявила она. — Сначала празднуем нашу встречу. Потом гадаем. Потом ты рассказываешь, почему у тебя лицо женщины, которую переехал снегоуборочный трактор.

Через час стало теплее.

Не только от вина, а оттого, что рядом сидели девочки, которые знали меня с детства, и впервые за много дней мне стало не то чтобы хорошо, но хотя бы не так одиноко.

Я разложила карты Машке.

— Ну? — она наклонилась над столом, чуть не сдув свечу, которую мы зажгли для антуража. — Что там с моим недоделанным Ромео?

Я посмотрела на карты. Они легли ровно, без особых драм.

— Ромео у тебя недоделанный, это правда.

— Я знала.

— Но он не плохой. Просто… тормоз. Как все они.

— Мужик, короче.

— Типа того.

Алёна прыснула в бокал.

Потом гадала Алёне. У неё всё было сложнее: работа, мужчина из прошлого, страхи, которые она прикрывала нормальностью. Ей хотелось стабильности, но она боялась признаться себе в том, что её текущая стабильность — это просто болото.

— Так, — Машка вдруг хлопнула ладонью по столу. Чайная ложка подпрыгнула. — Теперь ты.

— Что я?

— Рассказывай. Всё как есть. Без «ой, девочки, потом».

Алёна кивнула. Серьёзно, без улыбки.

— Да, Юль. Мы же видим, что у тебя что-то случилось. Ты не просто так приехала.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «ну, жизнь, знаете ли, она такая» или «не всё сразу, девочки, у меня ещё есть вино».

Но сил не осталось.

Я выпила глоток вина. Потом ещё один. Поставила бокал на стол, обвела взглядом подруг — Машку, которая смотрела не мигая, и Алёну, которая зачем-то взяла меня за руку.

И начала рассказывать.

Сначала про Ирину. Про расклад. Про деньги. Про то, как она пришла, как смотрела на карты, как спросила «значит, можно?». Про то, как я тогда не поняла, что она уже всё решила. Просто искала подтверждение.

Машка слушала молча. Для неё это вообще было редкое состояние.

Потом про Кулясова. Про Фёдора. Про то, как он пришёл ко мне домой. Как его люди стояли в прихожей. Как он сказал: «Слушай сюда, пизда тупая».

Алёна ахнула. Машка даже не вздрогнула. Только зубы сжала.

Потом про Тару. Про тётю. Про то, как планировала просто отсидеться, переждать, спрятаться.

Потом про дом Маркова.

— Богатый мужик, — вставила Машка.

— Богатый, — кивнула я.

— Директор завода, коттедж, джип?

— И медведь.

Она подавилась вином.

— Чиво?

— Медведь. Его зовут Яша. Он ручной.

— То есть подожди. Ты сбежала от бандита. Приехала в Сибирь. Устроилась к директору завода. Который держит во дворе живого медведя. И он подарил тебе коньки?

— Всё так.

— Я… — Машка замялась. — Я пока не поняла, мы завидуем или плачем?

— Ещё не решила, — честно ответила я. — Сама пока не поняла.

А потом я рассказала про колье. Про обыск. Про его слова: «Я не знаю, кому верить».

Алёна побледнела. Машка долго молчала. Для неё это вообще было редкое состояние — больше нескольких секунд не выдерживала. А тут молчала.

— Он дурак? — сказала наконец.

Я кивнула.

— Да.

— Но не совсем конченый.

— Маш.

— Что? Коньки же передал. Это... Романтично. Ну-ка покажи коньки!

Я принесла коробку. Белую, аккуратную, перевязанную бечёвкой. Каждый раз, когда я её видела, у меня внутри что-то ныло.

— Может, это прощальный подарок? Может, он так вину откупает? Может, ему совестно?

— А может, это мужик, который не умеет словами свои чувства выражать? — упрямо сказала Машка. — Поэтому передал через коньки. И сидит теперь там, грызёт ногти и ждёт, когда ты позвонишь и спасибо скажешь.

Алёна осторожно добавила:

— Но прийти-то мог.

— Мог, — согласилась я. — Не пришёл.

Мы выпили ещё. Потом ещё чуть-чуть. Вино согревало, делало боль острее — или, наоборот, притупляло. Я уже не разбиралась.

Девочкам удалось поднять мне настроение, а может, я просто напилась? Да и какая разница? Нам было так весело, что расходится никто не торопился.

Машка откинулась на спинку стула, глядя в потолок, и изрекла:

— На Святках надо гадать по-нормальному. Не вот это всё «карты-карты», а по-настоящему. По-народному. Как бабки делали.

— Маш, ты в своём уме? — спросила я.

— А что такого? В традициях сила. У тебя есть валенки?

— У меня нет валенок. У тёти Тани есть.

— Чужая обувь не подойдёт.

— А вам зачем, девочки?

— Бросать будем за ворота.

Я смотрела на коньки — белые, красивые, в коробке, где они лежали с того самого дня — и вдруг сказала:

— А коньки подойдут?

— А что? Он тоже обувь. Почти. Вот пусть и покажет, откуда жених. Разберёмся.

Девчонки обулись в галоши и валенки тёти Тани, а свою обувь взяли с собой. Я прихватила коньки. Мы вышли во двор.

Мороз ударил в лицо — сухой, злой, сибирский. После тёплой кухни он казался особенно резким. Звёзды висели низко, огромные, холодные, будто кто-то рассыпал ледяные блёстки по бархату. Снег под ногами скрипел, как битое стекло. Алёна поёжилась, запахнула пальто.

Машка первой бросила сапог. Он перелетел через ворота, глухо шлёпнулся с той стороны.

Потом Алёна бросила свой ботинок. Он тоже благополучно улетел в неизвестность.

Мы ржали так, что у меня заболели щёки. Настала моя очередь.

Я взяла конёк. Белый, красивый, тяжёлый. Лезвие блестело в свете уличного фонаря. Я повертела его в руках. Я размахнулась и бросила.

Конёк красиво перелетел через ворота. Я проводила его взглядом.

Раздался глухой удар, потом мужской стон.

— Блять... Твою мать!

Мы втроём замерли.

Секунда. Две. Тишина, только ветер.