Путешествие (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой" - Страница 3

А еще…

А еще пахло гарью. Горький привкус жженой резины и пластмассы резал горло, а едкий дым от старого дерева, укрытого не менее возрастным лаком или морилкой, заставил меня зайтись кашлем. Совсем не простудным. А с надрывом и скребущим глотку целым набором фантомных, острых, зазубренных предметов. Они выплеснулись на разбитый асфальт в форме желтоватой слюны с черными вкраплениями и…

Асфальт?

Вытирая лицо и глаза лоскутами уцелевшей на предплечье мембраны, я провел расцарапанной ладонью по песку. Не речному, а тому, в который втаптывается любая проселочная дорога, десятилетиями провожая в путь стоптанные сапоги.

А еще то, что я спутал с утренним туманом, на деле оказалось дымом и одновременно источником вони. Стараясь не выкашлять собственные легкие, я кое-как продрался через дымовую завесу и наконец окончательно убедился в том, что все произошедшее — совсем не сон.

Слева от меня веселым оранжевым пламенем занималась беседка, в которой еще совсем недавно я пил кофе и досматривал документалку про спаривание морских котиков. А теперь мне казалось, что те самые котики спаривались вовсе не друг с другом, а с моей головой.

Я точно помнил, что асфальтовая дорога (сменившаяся каким-то чудным образом на проселочную) вилась вдоль скалистых холмов, оставленных сошедшими тысячи лет назад ледниками. И за заправкой, вдоль широкого поворота, потихоньку ржавел старенький отбойник.

А никак не то, что открылось моему одновременно ошалелому и восхищенному взгляду.

Утоптанная дорожка змеилась вниз, под холм, на вершине которого я, в компании горящей беседки, и стоял. А там, впереди, ширились поля высокой травы, постепенно желтеющей перед наступающей осенью. Лоскутами зеленых озер и золотых дюн, укутавших земляные волны, она блестела в лучах солнца и колыхалась в такт дыханию ветра.

Тот все дул и дул, спускаясь с вершины горы. Далекие белые шапки сливались с густыми кучевыми облаками, пушистой, мягкой ватой перекатываясь через скалы и бредя над долиной. И всюду, куда только падал взгляд, травяное море тянулось прямиком к горизонту.

Видел ли я что-то прекрасней в своей жизни? Причем не только среди пейзажей, а в принципе — сквозь всю двадцатидвухлетнюю память? Возможно, что и да, но в данный момент на ум ничего не приходило.

Стоя в обгоревшей, изодранной одежде, весь в синяках и ссадинах, я не мог отвести взгляда от кутающейся в облака и траву долины. На мгновение сознание пронзила шальная, совсем неуместная мысль:

— «Куда ведет эта дорога?» — а следом пришла и вторая: — «А что там, за горой?».

В сознание меня вернул хрип. Совсем не человеческий — глухой и утробный, булькающий сродни не закипающей кастрюле, а целой цистерне супа. Не без труда оторвав взгляд от пейзажа, я обернулся и сглотнул. Ветер, услужливо подувший резким порывом в спину, отогнал дым пожара.

Там, на асфальте, рваной границей соединенным с проселочной дорогой (будто кто-то порвал две разные картинки и неумело попытался склеить друг с другом), лежало нечто. Нечто, что, насколько мне казалось, несколькими мгновениями прежде было драконом. Собственно, драконом оно и осталось. Во всяком случае — какой-то его частью.

В луже темной, кипящей крови, которую я сперва спутал с горелой резиной, дрожал в предсмертных хрипах дракон. Самый настоящий. Четыре когтистые лапы, покрытые красными, отливающими металлом чешуйками, скребли асфальт. Черные когти длиной с ладонь вырывали целые пласты коричневой крошки, расшвыривая в разные стороны.

Впервые в жизни я на собственной шкуре почувствовал то, над чем так смеялся в фильмах ужасов. Вместо того чтобы сломя голову броситься «куда-то туда», я подошел ближе. Может, из-за любопытства, может, из животного, первобытного желания удостовериться в том, что монстр, пронзенный трехметровой железной арматурой, действительно вот-вот умрет, а может… а может, чтобы убедиться в том, что я не сошел с ума.

И чем ближе я, по-крабьи, боком, подогнув колени, подбирался к постепенно замирающему дракону, хлопающему порванными, обожженными крыльями, тем отчетливее в моей голове формировался образ обреченного человека.

Причем, на удивление, вовсе не с моим лицом. У меня не имелось такой массивной челюсти, которую вместо пресс-папье можно использовать. С густой рыжей бородой, завитой в несколько косичек, средневековой броней из черного металла, отполированной настолько, что я увидел свое лицо в саже, и… торчащей из спины все той же арматурой.

Драконий всадник, раскинув в разные стороны руки, лежал под тушей и смотрел в небо остекленевшим взглядом. Из его рта все еще, мерно и как-то даже спокойно, текла кровь.

Я ждал, что меня снова скрутит рвотный позыв, но, кроме приступа скручивающего живот страха, я больше ничего не ощутил. И только подойдя совсем близко, когда дракон взмахнул лапой, я поддался медленно пробирающемуся от желудка к разуму ужасу.

Передо мной лежала тварь размером с фуру, мертвый средневековый рыцарь, за спиной над долиной, которой тут попросту не должно быть, дул ветер, а еще… Еще дракон в последний раз, перед тем как окончательно затихнуть, дернул лапой.

Из раны выплеснулась черная кровь и окропила мою левую руку. Я закричал.

— Твою мать!

Одновременно от страха и от боли. Буквально на моих же глазах собственная кожа пузырилась розовой пеной, а от боли заблестело в глазах. Я пытался стереть жижу с руки, но та буквально впитывалась внутрь кожи, затем костей, а после мне на мгновение показалось, что и куда-то глубже. Глубже, чем мое собственное тело.

Я снова потерял сознание. Но ненадолго. Мир просто моргнул — я даже упасть не успел. Покачнулся, как-то нелепо взмахнул руками, будто пытался ухватиться за воздух, а когда пришел в себя, то боль прошла. А вместе с ней перестала пузыриться и кожа.

Можно было даже подумать, что ничего не произошло, но на левом предплечье чернильной татуировкой проступали символы. Не какие-то абстрактные узоры, а незнакомый мне язык. Как я это понял? Спасибо образованию и пусть и не самой высокой, но какой-то степени хладнокровности, полученной благодаря по большей части самостоятельной с детства жизни, — я смог различить, что несколько из них повторялись. Не говоря уже про определенные пробелы между иероглифами и весьма очевидную структуру.

— Что за дрянь⁈ — все так же крича, я нещадно тер предплечье. — Нет! Нет! Это яд? Что это?

В моем воображении пролетали самые разные и ничуть не радужные сцены. Как я умру в лучших традициях боди-хорроров, превратившись в аморфную кашу из плоти и костей. Как постепенно высохнет вся кровь в венах и я иссохшей мумией упаду замертво. Как стану корчиться в агонии из-за яда или из-за метки сюда нагрянут товарищи драконьего всадника. И не то чтобы у меня имелись хоть какие-то шансы объяснить им произошедшее.

Забавным образом все это так или иначе будет угрожать мне в будущем. Но не из-за татуировки. Вернее — не совсем из-за неё… но не стоить забегать так далеко вперед.

Пока что я, абсолютно не понимая, что происходит, пребывая в глубоком шоке, тер руку. Что-то кричал. Матерился. Полностью использовал весь доступный мне нецензурный вокабуляр.

И абсолютно чудным образом прежде незнакомые мне символы, словно действительно вылитые на водную гладь чернила, начали извиваться. Меняли свою форму и очертания, пока не… приняли вполне узнаваемый вид родного алфавита. Только вот слова складывались в какой-то ломаный вариант работы моего прямого конкурента — нейросетевого перевода, который некоторые слова попросту транслитерировал.

«Дагрода красный дракона и зов омонаэ, пробуждать ломанак…»

Я даже дочитать не успел, как надпись вновь расплылась туманным контуром прямо внутри моей же кожи.