Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ) - Расчетов Артем - Страница 2

— Какого ещё договора?

Адвокат на секунду запнулся. Очень коротко. Так, что я бы не заметил, если бы не двенадцать лет переговоров в прошлой (или какой там) жизни.

— Вы разве не помните?

— У меня, знаете ли, ретроградная амнезия. Врач только что подтвердил. И я даже себя не помню.

— Понятно, очень жаль.

Он открыл папку. Достал документ — три листа, скреплённых синей лентой, как делают, когда хотят, чтобы документ выглядел солиднее, чем он есть на самом деле.

— Это договор займа от двенадцатого февраля этого года. Между вами — Воронцовым Арсением Сергеевичем, и компанией «Шуйский Капитал». Сумма довольно таки крупная, сорок пять миллионов рублей. Срок займа на шесть месяцев. Обеспечение зама особняк Воронцовых в Колпачном переулке.

Колпачный переулок.

У меня в голове на слове «Колпачный» что-то слабо шевельнулось будто как рыба в проруби. Я не помнил особняка, но я помнил, что Колпачный — это где-то в районе Покровки, тихий, извилистый переулок, но как и всё что расположено близко к центру златоглавой, очень дорогой.

Особняк в Колпачном отдать за сорок пять миллионов.

Это была не сделка, это был грабёж в стиле «вы сами расписались».

— Срок истёк, — продолжал Кравцов спокойным голосом. — Шестнадцатого августа. Сегодня двадцать третье октября. Просрочка два месяца семь дней. По договору — пеня ноль семьдесят пятых процента в день от суммы основного долга.

Я молча умножил в уме. Сорок пять миллионов, помноженные на ноль целых семьдесят пятых сотых процента — триста тридцать семь тысяч пятьсот рублей в день. За шестьдесят семь дней это… двадцать два миллиона шестьсот двенадцать с половиной тысяч.

Итого: шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч пятьсот рублей.

Плюс-минус.

— Итого шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной, — сказал Кравцов. — Я округлил.

— Я тоже, — сказал я.

Он впервые на меня посмотрел внимательно. Не как на пациента и клиента, а как на человека.

— Если это правда, то вы хорошо считаете.

— Школьная программа.

— Угу.

Он выдержал паузу.

— Арсений Сергеевич, я к вам с двумя вариантами. Первый: вы погашаете задолженность в течение десяти рабочих дней. Второй: вы передаёте особняк в собственность «Шуйский Капитал» в счёт долга. По нашей оценке, особняк стоит порядка семидесяти миллионов — что закроет долг практически полностью. Останетесь должны… — он заглянул в бумаги, — …около двух миллионов. Это мы простим.

«Это мы простим».

Он сказал это так, будто делал подарок.

Особняк в Колпачном переулке. В районе, где квадратный метр стоит от восьмисот тысяч до полутора миллионов. Даже самый убитый особняк там — это сто пятьдесят миллионов, не семьдесят. А нормальный исторический — все триста двадцать.

Они хотели забрать особняк, который стоит в четыре-пять раз больше долга. Под видом «оценки».

Я медленно сел на койке. Голова закружилась — после четырёх месяцев лёжки тело сообщало, что вертикальное положение для него теперь совсем экзотика. Но я всё же продолжал сидеть.

— Денис Игоревич.

— Да?

— Можно посмотреть договор?

— Да, конечно.

Он протянул мне эти три листа.

Я начал читать, медленно, как читают особо важные документы. Голова работала плохо, буквы расплывались, но я читал внимательно — потому что прекрасно знал, на что смотреть в таких бумагах. На что-то знакомое. На что-то знакомое мне уже как двенадцать лет.

Первый лист — преамбула, стороны, реквизиты. Всё чисто.

Второй лист — сумма, срок, обеспечение, ставка. Всё чисто. Подпись внизу: моя. То есть Арсения. Размашистая явно пьяная, с заваленной вправо буквой «В». Подпись человека, который как мне кажется не очень понимал, что подписывает.

Третий лист — пени, штрафы, порядок обращения взыскания.

Вот здесь.

Я перечитал пункт 5.3 дважды.

— Денис Игоревич.

— Слушаю.

— Тут написано, что обращение взыскания на предмет залога производится во внесудебном порядке.

— Совершенно верно.

— На основании нотариальной исполнительной надписи.

— Именно.

— И при условии, что должник был надлежащим образом уведомлён о просрочке не позднее чем за тридцать дней до подачи документов нотариусу.

Кравцов чуть подался вперёд.

— Вы были уведомлены, Арсений Сергеевич. Я ходил к вам каждую среду и зачитывал. Свидетелями выступали медсестра и дежурный врач.

— Но я же был в коме.

— Юридически это не препятствие. Уведомление считается доставленным с момента передачи в адрес должника. — Он развёл руками. — Закон, понимаете.

— Понимаю, — сказал я. — Только в этом пункте написано не про «уведомление». В этом пункте написано: «должник должен подтвердить получение уведомления собственноручной подписью».

Я ткнул пальцем в строку.

— Покажите мне мою подпись на ваших уведомлениях, Денис Игоревич.

В ответ тишина.

Кравцов аккуратно — очень аккуратно, по-адвокатски — взял у меня листы обратно. Положил в папку, закрыл её.

— Любопытно, — сказал он. — Вы прочитали договор быстрее, чем большинство моих клиентов. И увидели то, что я обычно показываю им сам — за гонорар.

— Я хорошо считаю, и читаю тоже.

— Я уже заметил.

Он встал.

— Хорошо, Арсений Сергеевич. Я обязательно передам вашу позицию доверителю. Думаю, что в течение недели мы пришлём вам предложение, но уже без особняка.

— А с чем, мне очень интересно?

Он чуть улыбнулся.

— С реструктуризацией долга.

Это слово в его исполнении почему то прозвучало как угроза.

Он направился к двери и у двери обернулся.

— Ещё один вопрос, разрешите. Чисто из любопытства.

— Да, конечно?

— Вы совсем ничего не помните?

Я посмотрел ему в глаза. Это было сложно: глаза у Кравцова были серые и сверлящие.

— Я не помню, как меня зовут, — сказал я. — Я не помню, где я учился. Я не помню маму и сестру. Я не помню, как подписал ваш договор.

— А пункт пять три?

— А пункт пять три, — сказал я, — я бы и в первый раз ни за что бы не подписал.

Кравцов хмыкнул.

— Тогда, Арсений Сергеевич, у меня для вас одно предостережение. Так скажем по-человечески.

— Слушаю вас внимательно.

— Шуйские — это не просто «Шуйский Капитал». Это очень серьёзные люди. И эти люди не любят, когда им указывают на пятый пункт третий подпункт. — Он надел перчатки — кожаные, дорогие, не по сезону. — Поправляйтесь.

И вышел.

Я сидел на койке.

В голове не было никакой тревоги лишь пустота — но это была хорошая пустота. И не та пустота, что после комы, а та, что после решения трудной задачи: когда всё понятно, и от этого спокойно.

Семья Шуйских. «Шуйский Капитал». Колпачный переулок. Сорок пять миллионов, превратившиеся в шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной тысяч рублей.

И где-то — мама, которую я не помню. Сестра, которую я не помню. Особняк, которого я не видел. И я сам — Арсений Сергеевич Воронцов, весом девяносто два килограмма, двадцать три года и из них я четыре месяца провёл в коме.

Я не знал, кто я.

Но я точно знал, что только что выиграл первый раунд.

Сорок секунд, три страницы, один пункт. По меркам моей старой работы всего лишь обычный вторник.

По меркам новой жизни — повод для аккуратной, очень осторожной надежды.

Дверь приоткрылась.

— Воронцов, — сказала медсестра. — Ужинать будете?

— Буду, — сказал я. — И ещё, если можно… ноутбук. У меня есть ноутбук?

— У вас в тумбочке всё лежит. Телефон, ноутбук, документы. Сестра ваша привозила. Кстати очень хорошая девочка.

— Сестра?

— Да, сестра.

— А, как её зовут?

Медсестра посмотрела на меня с искренней жалостью.

— Лиза, Арсений. Её зовут Лиза.

Закрыла дверь.

Я открыл тумбочку.

Телефон целиком разряжен. Из документов — паспорт, полис, водительское удостоверение. Макбук потёртый, старый, но рабочий, с наклейкой «Я ненавижу понедельники» на крышке.