Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ) - Расчетов Артем - Страница 9

И Шуйские задумаются.

И вот это было моей ошибкой.

Но ошибки бывают и полезные. Эта была почти полезная. Потому что теперь Шуйские будут не просто давить — они будут смотреть и изучать. А когда на тебя изучающе смотрят то тебе виднее, кто на тебя смотрит. Когда на тебя только давят то ты ничего не видишь, кроме давления.

— Андрюх.

— Да, Сень.

— Передай Игорю Витальевичу спасибо и что я подумаю о встрече. Дай мне неделю — я приду в себя ещё чуть, и тогда поговорим. Сейчас я просто не выдержу разговор такого уровня, так как у меня Голова сейчас совсем не варит.

— Конечно, конечно. — Лопухин встал. — Сень, я к тебе на той неделе ещё забегу, ок?

— Забегай.

— Не пропадай, брат.

— Не пропаду.

Мы обнялись. Он чуть похлопал меня по спине — тепло, дружески, профессионально.

— Никифор Павлович, спасибо за пирожки, — кинул он в коридор. — Жене расскажу, она обзавидуется.

Никифор Палыч у двери молча поклонился.

Лопухин вышел.

Я услышал, как он сел в машину, как машина завелась и как уехала.

Никифор Палыч закрыл дверь.

Я постоял в гостиной минуту. Потом сел обратно на диван.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Он назвал вас Павловичем.

— Так точно.

— Вы же предпочитаете Палыч?

— Да.

— А он вас всегда так называл? Павловичем?

— Всегда, барин. с самого начал.

— И вы его не поправляли?

Старик чуть приподнял бровь.

— А зачем, барин?

Я посмотрел на него.

И понял, наверное, главное про Никифора Палыча.

Он не поправлял Лопухина много лет, потому что знал. С самого начала знал, что этому человеку не место в доме, и знал, что Сергей Андреевич это знал, и знал, что Сергей Андреевич ничего не сможет сделать, пока Арсений сам не выберет, кого слушать.

Никифор Палыч всего лишь просто ждал.

Семь лет.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Поедем в Тверскую завтра в шесть утра.

— Я уже всё собрал, барин.

— Когда успели?

— Пока вы с Андреем Андреевичем разговаривали.

Он немного поклонился и ушёл на кухню.

Я же остался в гостиной.

За окном дождь шёл уже немного тише и старая липа постукивала об стекло.

Я сидел и думал…

О том, что я сделал ошибку, что ляпнул про «аудитора». Шуйские теперь будут смотреть на меня пристальнее, и это очень плохо.

И что Лопухин, выходя, сказал «не пропадай, брат». И сказал это так тепло и искренне, что я почти ему поверил, но не надолго. И в это время я почувствовал, как легко было быть Арсением Воронцовым до меня. Как легко было верить лучшему другу. Как легко было беспробудно пить, проигрывать состояние, подписывать не глядя документацию.

Я понимал теперь, как это произошло.

И я уже не презирал прошлого Арсения, а жалел его.

Жалость это плохое чувство для аудитора, но хорошее для человека.

Вечером Лиза приехала с тяжёлым пакетом продуктов и плохой новостью.

— Сеня. Кравцов прислал мне на почту «новое предложение».

— Уже?

— Представляешь, почти сразу же после визита Лопухина.

— И что там?

Лиза села на диван, открыла телефон, протянула мне.

Я прочёл.

Предложение Игоря Витальевича было таким: «…«Шуйский Капитал» готов простить весь долг — 67 миллионов 612 тысяч — в обмен на передачу в долгосрочную аренду (49 лет) земельного участка Воронцовых в Тверской области, площадью 312 гектаров, без права досрочного расторжения, с символической арендной платой 1 рубль в год.»

Я перечитал письмо несколько раз

Поднял глаза на Лизу.

— Они показывают нам свои карты, — сказал я.

— Это как?

— Им не нужен особняк, им нужна наша земля в тверской области. И они так быстро прислали это предложение, потому что они уверены, что я ничего не пойму. Они меня уже списали со счетов.

Лиза смотрела на меня. Долго и вдумчиво.

— Сеня, — сказала она тихо. — Ты точно у меня тот же Сеня?

Я вернул ей телефон.

— Завтра я еду в Тверскую с Никифором Палычем. Хочешь — поехали втроём.

Она немного помолчала, потом твёрдо ответила.

— Поехали.

— В шесть утра будь готова.

— Хорошо, я буду вас ждать.

Я кивнул.

И впервые за два дня мне стало вдруг почти спокойно. И не потому что наше положение улучшилось.

Потому что теперь нас стало трое.

В шесть утра было ещё темно.

Темно по-октябрьски, плотно, с фонарём во дворе, светящим в одну сторону, и с плотным инеем на лобовом стекле машины. Я вышел из подъезда, и холод подобрался к лицу с двух сторон сразу, со стороны проезда и снизу, от земли.

«Тойота» стояла во дворе, припорошенная листьями.

Никифор Палыч уже сидел на пассажирском.

— Доброе утро, барин.

— Никифор Палыч, вы давно тут?

— С половины шестого, барин.

— Зачем так рано?

— Чтобы машину прогреть. У неё стартер в холода капризничает, чтобы не было сюрпризов.

Я открыл водительскую дверь. Сел. На сиденье лежал термос, заранее обёрнутый в полотенце. У человека, который двенадцать лет ждал, обнаружились запасы предусмотрительности, накопленные за эти годы.

Лиза появилась минут через десять, она была в чёрной куртке, в чёрных джинсах и с маленьким рюкзаком. Села как и положено молодой женщине назад.

— Ну что, едем?

— С Богом.

Я завёл двигатель.

Двигатель завёлся не сразу так как стартер действительно покрутил три или четыре раза вхолостую, прежде чем подхватить. Машина была не моя, то есть юридически моя, но я её не помнил, не помнил, как переключать передачу, не помнил, как пользоваться её круиз-контролем. Через тридцать секунд за рулём руки сами всё нашли.

Тело помнило машину. Голова нет.

Странное это чувство — садиться в собственную машину, которую ты не помнишь, и ехать в собственное родовое поместье, которое ты тоже не помнишь, с дворецким, которого ты увидел три дня назад, и с сестрой, которая тебя постоянно проверяет.

Я выехал со двора.

Москва в шесть утра — тихая, но не пустая — Москва никогда не бывает пустая, а именно тихая. Светофоры работают, но машин мало. Гости из ближнего зарубежья метут улицы, троллейбусы идут полупустые, у метро стоят первые курьеры с термоконтейнерами. Жизнь идёт, но не та, дневная, шумная, а ранняя, рабочая.

Я особо люблю этот город таким.

Точнее — чужая память любит этот город таким. Старый я — Арсений же бывший — этого города в шесть утра, скорее всего, не видел никогда. Шесть утра — это для бывшего Арсения время, когда возвращаешься хмельной из «Альбатроса», а не время, когда выезжаешь в Тверскую область.

Я свернул на третье транспортное кольцо.

Первые сорок минут мы молчали.

Просто молчали. Все трое. Никифор Палыч смотрел в окно. Лиза смотрела в телефон. Я смотрел на дорогу.

В машине играла старая ещё кассетная автомагнитола (господи, в этой машине ещё была кассетная магнитола, в 2026 году), и из него тихо, через помехи, пел кто-то семидесятых, чьего имени я не знал, но мотив был знакомый. Дорога. Дождь. Город уже позади.

Очень в тему.

На Ленинградке начало светать.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Расскажите про папу.

Старик повернулся ко мне.

— О чём, барин, хочет узнать?

— Что хотите. Просто — про папу. Каким он был.

Никифор Палыч помолчал.

— Сергей Андреевич, — начал он медленно, — был человек… сухой. На первый взгляд. Если зайти к нему в кабинет — мог и не поздороваться. И это было не от грубости, а потому как он считал, что если уже сегодня здоровался — повторно не нужно. Это не из-за неуважения. Это из-за бережливости. Он берёг всё — слова, время, эмоции. Считал, что если расходовать их без счёта, кончится.

— И что, кончилось?

— Кончилось, барин. — Никифор Палыч смотрел в окно. — Только не у него, а у мира вокруг него. Сергей Андреевич боролся долго. Так скажу, до последнего держался. Но к концу жизни у него не осталось никого, кроме матушки вашей, вас, Елизаветы Сергеевны и меня, но я не считаюсь.