Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 41

— Хавроний? — удивилась Дуня. — Он же на чердаке поселился.

— А что там делать-то, на чердаке? Скучно. Сквозняки. Холод. А он привык на воле. Со скотинкой. Дядька Хаврония из хлевников. Вот ему и передалося.

— А как же порядок?

— Надо будет — сами порядок наведем. — Поликарп Иваныч сыто икнул и принялся вытряхивать из бороды липкие белые кусочки киселя.

Звездочка разлила всем взвара из шиповника, к нему подала варенье из апельсиновых корочек в баночке с фирменной этикеткой.

— Моё любимое! — Дуня не утерпела — зачерпнула прямо из банки, зажмурилась от удовольствия, ощутив под зубами упругую плотность цукатов.

— Мы как знали, что тебе понравится! Вот и попросили чего-нибудь такого… из заграниц! — Марыська попробовала варенье и скривилась. — Недоваренное будто? И жидковато на мой вкус. Еще и горчит!

— Свое ничуть не хуже у нас! — Мышуха тоже поморщила носишку. — Вот как появится хрукта — так всего и наварим! Весь подпол вареньем забьем! Ох и заживем тогда!

Домовой возразил, она ответила. И оба знакомо заспорили.

А Дуня, поблагодарив Звездочку, пошла проверить как там настойка.

Настойка не подвела. Из откупоренной бутылочки пахнуло остро и едко. Да так, что заслезились глаза.

— Ты Аглайке рецепту выпиши. — посоветовала Марыська. — По сколько капель в воду накапывать. И сколько раз в день принимать. Не ровен час — спутает чего. Тогда — караул!

Дуня так и поступила, и, прихватив бутылочку и записку, отправилась проведать Аглаю. Марыська трусила рядом, ворчала на усилившийся мороз. Дуне же погода нравилась все больше. Похожая зима случилась в ее далеком детстве, а воспоминания о беззаботных счастливых днях сохранились до сих пор.

Бледное, зависшее в дымке солнце, розовым окрасило мохнатящийся на деревьях иней. Снег смачно поскрипывал под ногами, переливаясь блестящим разноцветьем искр.

Мороз пощипывал за щеки. А уходящие столбами к небу дымы из труб предвещали к ночи еще большее похолодание.

Деревня постепенно просыпалась. В соседнем доме хмурая бабка открывала деревянные ставни. Где-то бухали двери. Раздавались голоса.

Дуня глубоко вдохнула ледяную зимнюю свежесть и потуже запахнула одежки. Несмотря на случившееся ночью, настроение у нее было хорошее. Подтачивало лишь непонятное изнутри — что-то важное, о чем позабыла.

Из одного двора наперерез Дуне рванулась девчонка в накинутом поверх легкого платья платке. Пританцовывая от холода, попросила продать ей корень обратима.

— От скорбей нужно, Хозяйка! Очень прошу, продай! — отстучала зубами, умоляюще тараща глаза. И веснушки на побледневшем лице полыхнули рыжиной.

— Вернемся — непременно поищем, — пообещала девчонке Марыська. — Беги пока в дом, Ксанка. Околеешь еще. Станешь как та Снегурка.

Девчонка прыснула и поскакала обратно, а Дуня застыла на тропинке, уставившись на козу.

Снегурка! Конечно же! Вот оно — то важное, что никак не хотело вспоминаться!

Эта подсказка тянулась из ее странного сна. Подсказка о том, как можно попытаться спасти Виолу.

Вдруг она сможет сработать? Вдруг — получится?

— Про сон твой не ведаю, — Марыська оббежала вокруг Дуни и боднула ее под коленки. — Холодно, хозяюшка! Пойдём уже, а?

— Марыся! — Дуня словно не слышала козу. — Я, кажется, знаю, как можно вернуть Виолу!

— Опять ты за своё! Не лезь в то кубло. Они заслужили свою судьбу. Заслужили.

— Может и так. Но я не могу не вмешаться. Как подумаю, что с ней хотят сделать!..

Дуня передернулась и побрела к дому Аглаи.

— И пусть! И заслужили! — взмекивала в спину Марыська. — Кулька всю жизнь пакостничала да вредила. Теперь пожинает!

Аглая отворила сразу, словно караулила за дверью.

За ночь она еще больше съежилась, да и горб сделался больше.

Лохматый колобок из сна лежал возле холодной печи. Сердито таращился из-под нечёсаных косм на пришедших да что-то бурчал.

— Это твой помощник? — деловито поинтересовалась Дуня у Аглаи и, получив утвердительный ответ, поманила к себе домовика. Тот фыркнула и не подумал послушаться. И немедленно взлетел в воздух мячиком, беспомощно барахтаясь, завис перед Дуней.

— Значит так! Печь растопить. Дровами разжиться. Воды натаскать. И слушаться во всем Аглаю. Ты понял?

Шар испуганно замигал и стремительно порскнул к печи. Загромыхал заслонкой, заворошил угли кочергой.

— Поесть мы вам собрали, — Дуня положила на стол узелок с хлебом и маслом. Поставила задубеневшую от мороза крынку с молоком.

— Откуда? — чуть слышно выдохнула Аглая.

— Где взяли — там больше нету, — Марыська явно была не в восторге от расточительства хозяйки, но перечить ей не отваживалась.

— А здесь лекарство твое. — Дуня показала на бутылочку. — Принимать будешь по три капли на стакан воды. Утром и вечером. По три капли! Не больше. Поняла?

— Поняла, поняла, — закивала Аглая, потянувшись лапками к пузырьку.

— Это очень важно!

— Да, да. Не дурочка чай. — Аглая прижала пузыречек к груди.

— За неделю должно сработать. Я позже зайду к вам, проведаю. — Дуня задумчиво взглянула на Марыську. — Как считаешь, к Куле стоит сейчас сунуться или лучше хлопотуна подошлем?

— Я Пипилюнчика попросила…

— Зачем вам к Куле? — Аглая едва не выронила бутылочку. — Она плохая! Плохая!

— Это мы и без тебя знаем. — фыркнула Марыська. — Нам травой для дела разжиться надо. Парамон называется. У Кули оставался запасец.

— Здесь тоже, тоже есть Парамон! — заволновалась Аглая. — Митрофан вам принесет.

От печи фыркнуло, но смолчало. Распушившийся сердитым котом Митрофан укатился за печку и принялся там грохотать.

— Для чего вам Парамон?

— Сказано — для дела. Чтобы от соломенного жениха отгородиться.

— Никак вы за Гнилушу собрались? Там же опасно!

— Надо, Аглая. Миньке помочь хотим. Ну, и еще кое-кому. — Дуне не хотелось рассказывать про Виолу.

— Первое выполнимо. Про второе очень сомневаюся! — Марыська сердито уставилась на хозяйку.

— Я должна попробовать, Марыся!

— Да что ты сделаешь, хозяюшка? Если на ней ужо соломенная печать поставлена!

— Сначала слеплю ее копию из снега. Вроде Снегурочки. А ты мне в этом поможешь!

Аглаю совсем не заинтересовали слова про Снегурочку, и это избавило Дуню от нежелательных объяснений: говорить правду она не хотела, а врать считала неправильным.

Повторив еще раз про необходимость строгого соблюдения рецепта, Дуня с Марыськой отправились к себе. Митрофан, покопавшись в закромах, собрал для них небольшую охапочку нужной травы, и Марыська то и дело заглядывала в бумажный кулечек и брюзжала, что «былки слишком пересушены», от «шапочек осталась только пыль» и «много пользы вряд ли будет».

Дуня попыталась прервать недовольную воркотню, спросила про Ксанку — кто такая? И для чего ей понадобился корень обратима?

— Тоску материну унять хочет. Обратим по этой части хорошо помогает. Если корень на зеркало положить и наговорить на него, то и багачества притянуть можно. И в теле бодрость почувствовать. Смотря, на что запрос будет. И от скорбей он хорош. Лучшее, пожалуй, что средство. Только нету его у нас. Слукавила я. Пожалела Ксанку. Бывшей хозяйки обратим нужен не был.

— Может, у Аглаи сохранился? Надо было Митрофана спросить.

— Нельзя. Перед тем, как Ксанке отдать, тебе на него наговорить нужно будет. Кто хочет в колдовстве обратим использовать — тот его сам добыть должен.

— И как его добыть?

— Выкопать. Вот как. Но прежде зима должна окончиться, а весна в лето перейти. Ну, и чтобы зацвели цветы в Замошье.

Дуня на это лишь вздохнула. И спросила, отчего тоскует Ксанкина мать.

— О того, что дочку потеряла, хозяюшка. Она уж больше года сама не в себе. С тех пор, как соломенный старшую дочку, Ксанкину сестру, в поле задавил.

— Ох! — только и смогла вымолвить Дуня. — Как же жалко её!

— Всех не обжалеешь, хозяюшка. На всех жалости не хватит. А ты горазда ее по сторонам раздавать!