Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 13

Второе, о чем я вспомнил — железная дорога. С Фаррухом. Вот это другое дело. О чем меня просил перс? О создании компании в обход официального МИДа. Но при этом он упоминал, что наш государь знает об этом начинании и дает ему зеленый свет.

«Но не будет его поддерживать сам», — тут же одернул я себя.

Ну конечно! Это ведь та самая политика, в которую я никогда не хотел особо лезть. Свое «добро» император может и дал, но если сам начнет все организовывать, то гарантированно рассорится с шахом Персии. И смысл ему тогда нас поддерживать? Нет, эта тема тоже получается под запретом. Вот с Еленой Павловной поговорить и спросить — есть ли у нее знакомые дельцы, не работающие с нашим МИДом и персами, но желающие пробраться на зарубежный рынок, стоит. Так что и эта тема «в топку».

Третье: мои патенты. Унитаз. Канцелярские мелочи. Мебель-трансформер. Я мысленно поморщился. Нет. Даже не упоминать. Во-первых, это не тот разговор. Во-вторых, императору, который думает о флоте, реформах, о крестьянском вопросе, я буду рассказывать о складных стульях? Это глупо. И мелко. Патенты — мое дело, мое обеспечение, и лезть с ними к государю — значит, выставить себя торгашом. Не нужно. И выходит, что остается лишь две темы: только что исполненные мной песни и, возможно, проект крестьянской реформы, который мне поручила Ее Высочество. Что интересно — император ведь ушел вместе с ней. Потому мне надо быть готовым к его вопросам именно на эти темы.

Пока я размышлял, слуга уже довел меня до кабинета, за дверью которого меня ждали.

Дверь отворилась бесшумно — слуга посторонился, пропуская меня внутрь, и так же бесшумно исчез за спиной. Я переступил порог.

Кабинет был невелик — рабочий уголок, обжитый и по-своему уютный. У стены — книжный шкаф темного дерева, на полках теснятся корешки в кожаных переплетах. В углу, у окна — камин, в котором лениво потрескивали дрова. Тяжелые портьеры задернуты неплотно, и сквозь щель пробивался тусклый декабрьский свет — серый, точно разбавленный водой.

Император сидел за столом. Массивным, дубовым, заваленным бумагами — но я сразу заметил: поверх прочих, сдвинутых в сторону, перед ним лежала одна-единственная папка. Тонкая, без гербовых тиснений, перевязанная простым шнурком. Я узнал ее мгновенно. Мои наброски. Те самые, что я делал еще в кабинете Елены Павловны, бок о бок с Юрием Самариным, когда она только дала мне поручение. Все это сейчас лежало перед императором.

«Не ошибся с темой», — пронеслось в моей голове.

Елена Павловна сидела справа, в глубоком кресле у камина. Выпрямив спину, сложив руки на коленях — ни тени фамильярности, ни намека на то, что она является родственницей императора. Сдержанна, собрана, вся — внимание. При моем появлении она чуть повела бровью — единственное движение, которое могло сойти за приветствие.

Я остановился в трех шагах от порога и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:

— Ваше Императорское Величество.

Титул Елены Павловны я добавил следом, но чуть короче — она лишь кивнула в ответ.

Император поднял на меня глаза. Спокойные, светлые, с тем особым прищуром, какой бывает у людей, привыкших слушать доклады подолгу и от многих. Он не рассматривал меня — он меня читал. Так читают страницу: быстро, без лишних эмоций, но цепко. Пауза вышла короткой, но весомой.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — произнес он наконец. Голос у него оказался ниже, чем я ожидал. Глубже. — Без чинов и протокола. Просто «государь». Садитесь.

Он указал на стул напротив стола. Не тот, что стоял у стены — жесткий, для просителей — а придвинутый ближе, обитый темно-зеленым сукном. Я сел. Спина сама держалась прямо — сработала привычка тела Романа, вбитая ему еще в гимназии. А я уж думал, что все от него перенял и ничего от прошлого владельца не осталось.

Александр Второй не стал тратить время на предисловия. Он положил ладонь на папку и слегка подтолкнул ее вперед.

— Я ознакомился с вашим проектом. Елена Павловна настаивала, что он меня заинтересует. И я, признаться, перечитал дважды, — он сделал паузу и добавил без улыбки, но и без холода: — Это необычная работа для юноши ваших лет.

Я молчал. Вопрос еще не прозвучал, и влезать с пояснениями раньше времени было бы ошибкой.

— Мне интересно, — продолжил император, — как вы пришли к этой мысли. Не просто освободить крестьян с землей, не просто выкупить их у помещиков — это обсуждается в комитетах уже второй год, хотя и без толку. Но вы идете дальше. Вы предлагаете не деньгами брать, а ставить помещикам производства — ровно на сумму выкупа. Откуда это?

Я перевел дыхание.

— Из хозяйственной нужды, государь. Я вырос в имении. Видел, как устроено помещичье хозяйство изнутри. Если у помещика забирают крестьян и дают ему взамен деньги — он их проживет. За три года, за пять — в лучшем случае купит заграничный экипаж и обновит обивку в гостиной. А производства нет. И тогда через десять лет мы получим разоренное дворянство, которое будет ненавидеть реформу и проклинать власть за то, что их ограбили.

Я позволил себе поднять взгляд. Император слушал — не перебивая, но и не теряя нити. Елена Павловна чуть заметно кивнула, словно говоря: «дальше».

— А если дать ему не деньги, — продолжал я, — а готовое дело? Маслобойню, кирпичный заводик, суконную мастерскую — то, что будет приносить доход каждый год. Помещик остается при деле. Ему нужны рабочие руки — и вот крестьяне, которые только что получили свободу, идут к нему же работать, но уже за плату. Они возвращают государству долг — частями, из заработка. Помещик получает работника не из-под палки, а заинтересованного: чем лучше работает, тем быстрее выкупит себя и семью. И тогда у помещика появляется первый стимул учить крестьянина. Не из филантропии, а из выгоды — грамотный работник лучше, быстрее осваивает станок, меньше портит сырье.

Я замолчал, давая себе секунду перевести дух. В кабинете потрескивали дрова, не давая наступить тишине. Император чуть склонил голову набок.

— То есть вы полагаете, что помещик сам захочет учить крестьян, если будет в этом прямая выгода?

— Именно, государь. Сейчас любое упоминание о крестьянских школах вызывает в дворянской среде глухое сопротивление. Но спор идет впустую, потому что обе стороны говорят о разном: одни — об абстрактном благе, другие — об абстрактной угрозе. А я предлагаю говорить на языке логики. У станка нужен грамотный работник. Грамотный работник приносит больше дохода. Помещику выгодно его учить. Это снимает спор не абстрактной идеей, а обстоятельством.

Император помолчал. Его пальцы — длинные, сухие — пробарабанили по папке короткую дробь.

— Допустим. А железные дороги? В вашем проекте они тоже завязаны. Зачем?

— Это второй способ возврата долга, государь. Не всякий помещик рискнет открывать производство, не у всех есть деловая жилка. Значит, у крестьянина должна быть альтернатива — пойти на государственную службу, но не в армию, не в чиновники, а на стройку. Железные дороги — самое емкое дело, какое я могу вообразить. Стране нужны пути. Связность губерний — это…

— Это кровеносная система государства, — докончил за меня император. — Я знаю.

Он смотрел уже не на папку, а прямо на меня. Пальцы Его Величества замерли на папке.

— А первоначальный капитал? — спросил он. И спросил так, что сразу стало ясно: вот он, главный вопрос. Все остальное было разминкой. — Вы говорите — государство выкупает крестьян у помещиков. Не деньгами, а производствами. Но производства нужно построить. Оборудование закупить. Специалистов нанять. Где взять средства?

Я ждал этого. С того самого вечера, когда Елена Павловна дала мне месяц-два на доработку, я ломал голову именно над этим пунктом — и пока не мог предложить решения, которое удовлетворило бы меня самого. Но и молчать сейчас было нельзя.