Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 17

— Допустим, — сказала она наконец. — Подать идею, не тратя на нее все силы, в этом есть смысл. Государь велел вам не распыляться на другие дела в ущерб проекту. Но если двигатель не мешает основной работе… — она сделала жест ладонью, словно отпуская что-то на волю, — такое положение дел я приму. И даже, пожалуй, пойму.

Я почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Елена Павловна, заметив это, чуть усмехнулась.

— Не расслабляйтесь раньше времени. Когда двигатель будет готов — покажете мне. Тогда и подумаем о практическом применении. Вы упомянули промышленный выпуск — это серьезный шаг. Требующий средств, связей и разрешений. Но это разговор будущий. Пока — работайте. И над проектом, и над двигателем. Я буду ждать.

— Вы увидите, — сказал я. — Двигатель заработает.

— Не сомневаюсь, — ответила она и вдруг добавила почти тепло: — Вижу, вы из тех, кто заставляет вещи работать, Роман. Но помните: заставить вещь работать и пустить ее в широкое применение — разные умения. Первое у вас, кажется, получается. Второму еще предстоит научиться.

Она поднялась — на этот раз не плавно и величественно, а почти по-деловому, давая понять, что разговор окончен. На этот раз уж точно.

— До четверга, Роман. Жду вас с дамами.

Я поклонился. Елена Павловна вышла, и ее шаги стихли в коридоре.

А я еще минуту стоял у кресла, глядя на серый декабрьский двор за окном и ощущая, как внутри — впервые за день — что-то похожее на спокойную, расчетливую уверенность заполняет пространство, которое до того занимала одна лишь тревога.

22 декабря 1859 года

Доходный дом, где живет Роман

Когда Настя проводила Романа, в доме сразу стало тихо — так часто бывает после отъезда важного человека. Она постояла у окна, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, потом поправила скатерть на столе — хотя та лежала ровно — и переставила вазочку с сухоцветом с подоконника на комод.

— Анастасия, — окликнула ее Александра от двери. Софья держалась за материнскую юбку и смотрела большими серьезными глазами. — Может, пройдемся? Погода ясная, а сидеть в четырех стенах — только себя изводить.

Настя обернулась. Александра стояла у порога, уже в салопе, и в ее голосе слышалась не просьба, а мягкое, почти сестринское участие.

— Да, наверное, ты права, — согласилась девушка. — Пойдем.

Они вышли втроем. Софья шагала между ними, то и дело поднимая голову, чтобы рассмотреть верхушки голых лип вдоль набережной. Небо над Невой стояло низкое, серое, но безветренное — редкий для декабря петербургский день, когда можно пройтись, не кутаясь до самых глаз.

Александра некоторое время молчала, потом заговорила — невзначай, будто вспомнила:

— Ты говорила, Роман Сергеевич должен был петь перед важными людьми. Перед адмиралом, кажется?

— Да, — Настя оживилась, почувствовав возможность хоть как-то заполнить тревожную пустоту внутри разговором о женихе. — Контр-адмирал Краббе был очень впечатлен, когда услышал песню Романа в Царицыне. Сказал, что у него талант особого рода — не просто голос, а умение задеть за живое. Потому мы и отправились в Петербург. Николай Карлович был уверен, что и его начальнику песня придется по вкусу. И не прогадал. Представляешь, его позвали к Великому князю Константину Николаевичу! И тому песни так понравились, что сегодня Роман поет перед самим императором.

Александра сбилась с шага. На мгновение лицо ее застыло — не от восхищения, а от чего-то более сложного, что мелькнуло в глубине глаз и тут же исчезло.

— Перед Его Императорским Величием? — переспросила она тихо.

— Да! — в голосе Насти прорвалась гордость, которую она сдерживала с самого утра. — Его Величество сам пожелал услышать песни Романа. Это… это огромная честь. Я так волнуюсь за него, просто места себе не нахожу. Потому и не могла дома усидеть.

Александра не ответила. Она шла, опустив голову, и Настя не сразу заметила, как изменилось выражение ее лица — оно стало замкнутым, словно ставни на окне захлопнулись.

— Александра Владимировна? — Настя тронула ее за рукав. — Саша? Что с тобой? Ты не рада за Романа?

— Нет, что ты, — Александра встряхнула головой, заставляя себя улыбнуться. — Я очень рада. Просто… задумалась.

Но Настя видела: улыбка вышла натужной. Мысли Александры блуждали далеко — а где, понять было трудно.

Сама Александра унеслась мыслями в прошлое. Она вспомнила Романа ребенком — робкого мальчика, который краснел, когда к нему обращались взрослые. Она помнила, как он прятался за материнскую юбку на семейных обедах и как его голос дрожал, когда тетушка просила прочесть стихи. И вот теперь — поет перед императором. «Взлетел», — подумала она и сама удивилась этому слову. Оно пришло откуда-то изнутри — точное и одновременно вызывающее изумление. И гордость, правда тут же погасшую — она давно не принадлежит ни Зубовым, ни Винокуровым. Чужая для них.

А потом пришла другая мысль.

Пусть она и чужая, но — кузина Романа. Изгнанная из семьи, с пятном на имени, которое даже годы нужды и тихой жизни не отмыли. Если в свете узнают… а они узнают — в Петербурге тайны живут недолго, их разыскивают, как фокусники в цирке отыскивают спрятанную карту. Если кто-нибудь свяжет ее с Романом — репутация юноши, которая сейчас взлетает к самому потолку Мраморного дворца, рухнет.

И тогда он возненавидит ее. И будет прав в этой ненависти: она, пусть и невольно, смешает ему все планы.

Софья дернула ее за руку — показала на ворону, которая сидела на фонарном столбе и чистила клюв о чугунный завиток. Александра рассеянно кивнула дочери, а в голове уже стучало: «Уйти. Уйти сейчас, пока не поздно».

— Александра, ты вся побледнела, — голос Насти пробился сквозь пелену. — Ты так переживаешь за Романа?

«Она не понимает», — осознала Александра. Настя приписала ее состояние тревоге за выступление. Что ж, пусть так. Правды она пока не готова была открыть.

— Да, переживаю, — ответила девушка слабым голосом. — Все-таки перед самим императором…

— Не волнуйся, — Настя взяла ее под руку — жест, который должен был утешить, но Александре стало только хуже. — Роман уже выступал перед высшим светом, он знает, как себя подать. Он справится. Вот увидишь.

Александра смотрела на нее и думала о том, как легко Настя говорит «справится» — и как она сейчас далека от истинной причины ее тревоги.

Настя не понимала. И Роман не поймет. Они оба — хорошие, добрые люди, которые приютили ее и Софью, не задавая лишних вопросов. Они не заслужили, чтобы их втягивали в ее беду.

Но как уйти?

Взять и исчезнуть без объяснений? Невозможно. Настя начнет искать, Роман — тем более. Александра из слов Насти успела сделать «портрет» своего кузена. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Он начнет выяснять, поднимет связи, какие у него есть, и тогда ее тайна раскроется именно так, как она боится больше всего: с шумом, с пересудами, с неизбежным ударом по его положению.

Да и куда идти? С пятилетней девочкой на руках, без денег, без протекций?

Девушка вспомнила прошлую зиму. Муж умер в пятьдесят восьмом, оставив ее одну с ребенком в холодной квартире на Васильевском. Тогда она стучалась в каждую дверь, искала любую работу — хоть швеей, хоть прачкой. Но ее не брали: молодая вдова с ребенком, без рекомендаций, с лицом, которое у каждого второго хозяина вызывало не профессиональный интерес, а нечто иное, на что она идти не собиралась. Последний месяц до встречи с Романом они с Софьей почти голодали. А если бы не денежная помощь от брата, то никакого «почти» и не было бы.

Нет. Одна она не вытянет. Снова.

— Мама, смотри! — Софья потянула ее за руку, указывая на витрину кондитерской, где золотились за стеклом пирожные.