Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 21

Я откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Получалось грубо, с пробелами, но все же это был не просто набор слов, а схема мысли, с которой можно идти к инженеру. Кое-что я, конечно, напутал, а чего-то не знал вовсе — например, как именно сделать так, чтобы звук был разборчивым, а не превращался в монотонный гул. Но я и не собирался собирать телефон собственными руками. Мое дело — дать направление, а дальше пусть думает человек, который понимает в железе и электричестве больше меня.

Я взял еще один лист и переписал все начисто, уже спокойнее, расставляя по местам фразы. Отдельно выписал вопросы, которые хотел задать Шпаковскому: как добиться усиления сигнала, возможно ли передать речь на большое расстояние без потери разборчивости, какую батарею лучше взять для первых опытов. Пусть это будут его задачи — я не должен выглядеть всезнайкой. Да и не получится мне им выглядеть — не с теми обрывками знаний из прошлой жизни, что витают в моей голове.

Закончив, я сложил листы по порядку, вложил в папку и убрал во внутренний ящик стола. Вот теперь я готов к завтрашней встрече со Шпаковским.

Из-за двери послышались шаги. Вошла Настя, остановилась на пороге зала, не решаясь переступить.

— Ты скоро? — спросила она, окинув взглядом разложенные на столе чернильницу и перья. — Уже скоро полдень. Ты говорил, что поедешь в обед.

— Почти готов, — ответил я, поднимаясь. — Осталось только переодеться.

— Роман, — Настя переступила порог и подошла ближе. В сером свете из окна лицо ее показалось мне бледным, но в глазах горела все та же решимость, с которой она вчера слушала Александру. — Я хотела спросить… Что ты скажешь великой княгине? Об Александре?

Я взял ее за руку.

— Скажу правду. Или, по крайней мере, ту ее часть, которая позволит нам не лгать. Мне нужно, чтобы к вечеру она знала: с нами в салон может прийти женщина, которую свет однажды отверг. Если она сочтет это невозможным, вы останетесь дома.

— А если она рассердится?

— Значит, рассердится. Это все равно лучше, чем привезти Александру и смотреть, как ее будут разбирать по косточкам. И гнев Елены Павловны на мне точно не отразится после нашего разговора, ведь я не поставлю Ее Высочество в неловкое положение, а предупрежу об Александре заранее.

Настя помолчала, потом кивнула.

— Ты прав. Только не задерживайся там. Мы будем ждать.

Я привлек ее к себе на секунду, почувствовал, как она прижимается лбом к моему плечу, и отпустил.

— Поезжай, — сказала она тихо. — А то эта неизвестность хуже любого приговора.

— Я постараюсь не затягивать с ответом для вас.

Я вышел из кабинета, оставив Настю стоять у стола, где еще пахло чернилами и воском от запечатанного конверта. Впереди был разговор, от которого зависело многое.

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк сидел у окна и медленно пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Утро за стеклом стояло серое, безветренное; над Невой висел мутный декабрьский туман, и свет вливался в кабинет ровно, без резких теней. Прусский посланник давно привык не придавать значения петербургской зиме, но сегодня он смотрел на нее дольше обычного. Мысли его все еще были заняты вчерашним вечером.

Он побывал в Мраморном дворце. Присутствие там русского императора — вот что стало настоящим поводом для поездки. Бисмарк редко утруждал себя просмотром выступлений, о которых ходили лишь смутные разговоры в гостиных, но пренебрегать событием, где вот-вот мог появиться Александр, было бы нерасчетливо.

Бисмарк отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце. Он не считал, что потратил вечер впустую. Напротив, теперь у него в руках была важная информация, какую редко можно добыть из официальных отчетов. Запрос на патриотические песни в России, как он убедился вчера, существовал не только в армейских низах и не только в провинции. Он прозвучал в зале, где сидел император, и это означало, что идея воспевать славу русского оружия получила высочайшее одобрение. Мотив песен был прост, слова запоминались быстро, а значит, им недолго останется кружить по светским салонам. Вырвутся за их пределы — а для этого есть все шансы — и лягут на народную память, как зерно в подготовленную почву.

Бисмарк поднялся, прошелся по кабинету, остановился у камина. Огонь горел слабо, но комната и без того была теплой. Мужчина сцепил за спиной руки и смотрел на пламя, продолжая мысленно рассуждать.

Такой певец, как вчера, мог сослужить России не хуже целого газетного департамента. Пока он пел перед господами, господа аплодировали. Стоит тем же песням зазвучать в трактире, на ярмарке, в казарме — и появятся ростки реваншизма, которых сейчас, после Крымской войны, в русском обществе на удивление мало. Или, вернее, они слишком разрозненны, слишком растерянны, чтобы считаться силой. Простой мотив, цепкий припев, знакомый сюжет о победах — этого бывает довольно, чтобы разрозненные чувства стали общим настроением.

«Сегодня это хорошо для Пруссии, — подумал Отто фон Бисмарк. — Ослабленная Россия, которая все еще зализывает раны, опасности не представляет. Зато нужна нам против Австрии в горизонте двух-трех лет. Но через десять-двадцать лет, если эти песни пустят корни, если они станут голосом молодого поколения, все может обратиться против германских интересов».

Он вернулся к столу и взял чашку, но кофе уже остыл. Сделав глоток, поморщился и отставил ее.

Мысль перешла к другому, более тревожному обстоятельству. После выступления император позвал солиста к себе. Юноша ушел за государем и в зал к гостям уже не вернулся. А ведь Бисмарк видел, сколько людей желало поговорить с певцом. И пока его ждали, мужчина успел узнать отношение гостей Константина Николаевича к услышанному творчеству, да и о самом юноше кое-что узнать, пусть и крайне мало. Здесь больше всего информации дали члены его труппы, которые никуда не делись. И вот их никто на разговор не вызывал, что значило — речь у императора с юношей идет не о песнях. Что интриговало безмерно.

А утром Бисмарку шепнули: приватный разговор с императором не стал последним в тот вечер. Певец затем долго беседовал с великой княгиней Еленой Павловной. О чем — можно было только догадываться, но сам факт такой беседы выводил юношу за рамки обычного баловня салонов. Император не беседует с залетным тенором ради вежливости, и Елена Павловна не тратит вечер на человека, чья ценность ограничивается приятным голосом.

За этим стоит нечто большее. Возможно, игра, о которой Бисмарку еще не доложили. Возможно, новый инструмент при дворе — молодой, гибкий, умеющий управлять настроением зала. Такие люди быстро поднимаются к тем, кто принимает решения.

Мужчина прошелся к окну и, достав часы, взглянул на циферблат. Приглашение в салон Елены Павловны для дипломата его уровня — не трудность. Одно слово, короткая записка — и к вечеру место среди гостей будет обеспечено. Великая княгиня не откажет прусскому посланнику. Оставалось решить, стоит ли ехать?.., но он уже понимал, что стоит.

Салон давал возможность посмотреть на юношу в неформальной обстановке, когда лицо не скрыто за сценической маской, а разговоры не ограничены протоколом. Там видно, как человек держится среди чужих, что говорит, на кого смотрит, как откликается на вопросы. Иногда одного вечера в салоне бывает довольно, чтобы понять, с чем имеешь дело. И с кем юноша сам будет вести дела и речи, что тоже весьма ценно.

Бисмарк остановился у стола, оперся ладонями о его край и посмотрел на разложенные бумаги, но не видел их. Он прикидывал.

Если певец не явится, это будет означать, что вчерашний успех — лишь счастливый случай, а интерес к нему при дворе не так велик, как показалось. Тогда оценку прошедшему вечеру придется пересмотреть, а ночные размышления сдать в архив, как донесение, не подтвердившееся фактами. Если же юноша появится, если будет держаться свободно, если Елена Павловна окажет ему то же внимание, что и вчера… значит, быстрое возвышение не было случайным.