Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 31

Первый проект — двигатель нового типа. Чертежи уже готовы, идет работа по созданию прототипа. Второй — устройство для передачи звука по электрическому проводу, названное в бумагах «телефоном». Связь, на порядок превышающая возможности телеграфа, если идея окажется жизнеспособной, и ее доведут до ума.

Крэмптон перечитал это слово дважды. Потом отложил лист и долго смотрел перед собой.

Если до сегодняшнего вечера он считал Винокурова лишь удачно подобранным лицом — красивым голосом, который поет то, что нужно власти, то теперь эта картина треснула. Певец мог быть просто певцом, вывеской, за которой стоят другие. Но изобретатель, чьи идеи настолько серьезны, что над ними трудятся инженеры — это уже не вывеска. Это ум, который способен двигать страну вперед.

И вот это Крэмптон допустить не мог.

Если технические замыслы Винокурова осуществятся, Россия шагнет вперед сразу по нескольким направлениям. Она может занять место в том узком клубе держав, что стоят на острие прогресса, а значит, усилиться и в промышленности, и в военном деле, и в торговле. Такого усиления британские интересы не могли позволить.

Но, в отличие от прежнего вывода, убийство больше не казалось Крэмптону единственным и тем более лучшим выходом.

Он поднялся и подошел к окну. За стеклом падал снег, застилая улицу белой сеткой, и в этом мельтешении Крэмптон вдруг увидел все ясно.

Убить Винокурова — значит уничтожить его идеи. А идеи эти могут пригодиться и Британии. Если русские песни, воспевающие этот убогий край, для Британии пустой звук, то вот технические новшества…

Если двигатель нового типа и устройство для передачи звука действительно стоят тех денег и усилий, которые в них вкладывают, то такой человек заслуживает не пули и не сосульки, а иного обращения. Его нужно перетянуть на свою сторону. Осторожно, исподволь, не открывая карт. Заинтересовать, предложить выгоду, создать условия, в которых Роману Винокурову окажется выгоднее работать на Лондон, чем на Петербург.

И только если из этого ничего не выйдет — тогда устранять. Иного не дано.

Сэр Крэмптон вернулся к столу, достал чистый лист и начал писать распоряжение. Почерк у него был твердый, без наклона и украшений. Он писал коротко, как человек, привыкший, что каждое его слово становится приказом.

Задача на ликвидацию откладывалась. Не отменялась — откладывалась, до выяснения. Агенту предписывалось прекратить подготовку новых покушений и перейти к наблюдению иного рода: изучить связи Винокурова, его слабости, его нужды, его отношение к деньгам и к Англии. Найти то, на чем его можно поддеть. Найти тех, через кого к нему можно подобраться.

Словом, начать готовить вербовку.

Мужчина дописал, присыпал лист песком, дождался, пока чернила высохнут, и запечатал конверт. Потом вызвал доверенного человека и отдал распоряжение молча, одними глазами.

Когда дверь за ним закрылась, дипломат остался стоять у стола. Он все еще держал в памяти те две строчки из донесения: «двигатель нового типа» и «телефон». От них веяло будущим — тем самым будущим, которое Крэмптон всю жизнь учился не упускать из рук.

Пусть русский юноша пока живет. Возможно, он еще окажется Британии полезнее живым, чем мертвым.

А если нет — всегда можно вернуться к первому варианту.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернулись мы с ночной службы уже в предрассветном часу, когда мороз крепчает, а тишина звенит в ушах. Ехали молча — всех разморило от тепла и ладана. Софья и вовсе заснула у Александры на руках, свесив голову в меховой капор. Я нес ее от кареты до дверей, и девочка так и не проснулась.

В доме было тепло и сонно. Девушки ушли в свою комнату, Александра легла вместе с дочкой на раскладушку, освободив Анне ее кровать. Я же еще долго стоял у окна в гостиной, глядя, как за стеклом синеет снег и медленно разгорается над крышами первое утро Рождества. Внутри было спокойно. Впервые после посещения церкви у меня такое чувство, а не раздражение от бездарно потраченного времени. Даже усталость казалась приятной.

Спать лег, когда за окнами темнота перешла в предрассветные сумерки, и провалился в сон, как в теплую воду.

Проснулся я поздно, ближе к обеду. Умывшись, оделся не торопясь и вышел в гостиную.

Там уже собрались все. Настя и Аня сидели у зеркала, поправляя прически, Александра что-то тихо говорила Софье, заплетая ей ленту. При виде меня Настя обернулась и улыбнулась.

— Проснулся наконец. А мы уж думали, ты до вечера проспишь, и к Балакиреву придется идти без тебя.

На миг пронеслась мысль — а может ну его? Надо ведь реформой заниматься. Но потом я отбросил ее. Настя ждет этого похода, к тому же сегодня праздник — никто не поймет, если я резко поменяю планы. Поэтому в ответ я лишь хмыкнул:

— Не дождетесь.

Признаться, наряды девушек я рассмотрел не сразу. Настя вышла в платье, которое они с Аней заказали еще для похода в салон Елены Павловны. Но тогда изменений в изначальном фасоне было немного, а позже я и вовсе не следил, как идет работа над ними. Но сейчас очень удивился.

Ткань облегала плечи и грудь, лиф был скроен так, чтобы подчеркнуть талию, а вырез, хоть и оставался в рамках приличий, все же открывал шею и ключицы заметнее, чем это было принято у местных дам. Аня надела похожее, только более темного тона, и в этом наряде смотрелась особенно дерзко — она вообще умела подать себя так, что любая вещь на ней казалась вызовом.

Сейчас, глядя на них, я вдруг понял: это ведь я, сам того не замечая, приучил их к подобным фасонам. Мои эскизы из будущего, которые я рисовал когда-то между делом, осели у них в голове и незаметно переплавились в новый вкус. Вкус к нарядам более открытым, чем принято здесь — тем, что подчеркивают фигуру, а не прячут ее под слоями оборок.

Меня это и позабавило, и слегка насторожило. Но отговаривать было поздно, да и не к чему: выглядели они не вульгарно, а очень даже красиво.

Александра надела одно из старых платьев Насти. Для самой Насти оно было «старым», но на Александре сидело хорошо и, по нынешним меркам, выглядело вполне современным. Фасон был дворянский, строгий, и этот строгий крой удивительно шел ее бледному, замкнутому лицу. Софье досталось платьице попроще — детских нарядов у сестер не водилось, так что пришлось надеть то, что у девочки было раньше. Впрочем, выглядела она трогательно, как маленькая рождественская кукла.

Сначала Александра и вовсе не собиралась ехать. Рассуждала здраво: раз с Настей пойдет ее сестра, то компаньонка не требуется. Но Настя с Аней принялись уговаривать ее так настойчиво и ласково, что та в конце концов сдалась.

— Поедемте, Александра, — сказала Аня, беря ее под руку. — Не сидеть же вам в четырех стенах в такой праздник.

И Александра сдалась.

К дому Балакирева мы подъехали уже в сумерках. Из окон лился теплый свет, доносились голоса и звуки рояля. Еще с улицы было слышно, что внутри шумно, весело и многолюдно.

— Ох, — выдохнула Настя, поправляя вырез, — народу-то сколько.

— Сама же просилась, — напомнил я.

Она бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались волнение и азарт, и первой шагнула к крыльцу.

Внутри нас встретили радушно и шумно. Мусоргский, едва завидев нас в дверях, просиял так, будто сам выиграл в карты, и кинулся навстречу.

— Приехали! А я говорил — на Рождество не думают, а едут к друзьям!

Балакирев оказался человеком невысоким, быстрым, с острым взглядом и такой манерой говорить, будто он все время что-то решает. Он пожал мне руку крепко, с интересом оглядел девушек, но без назойливости, и тут же увлек нас в гостиную.

Там было тесно от гостей. Звучал рояль, кто-то спорил в углу, кто-то хлопал в ладоши, подбадривая невидимого исполнителя. Воздух был густой от свечного дыма и табака. И почти сразу я почувствовал на себе взгляды — десятки глаз скользнули по мне и задержались на Насте с Аней.