Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 46

Он не договорил, но я понял, о чем он. О Елене Павловне, о статье, о Новом годе.

Я собрал листы, убрал их в папку и поднялся.

— Благодарю, Юрий Федорович. Вы меня не щадите, но это и к лучшему, — усмехнулся я.

— Если бы я вас щадил, вы бы ушли отсюда с красивой бумагой, которая рассыпалась бы при первом же чтении в департаменте. А от ее проработанности жизни тысяч людей зависят. Лучше пусть она будет шершавая, но не рассыплется.

Я поклонился и уже взялся за ручку двери, когда он добавил негромко:

— Ее Императорское Высочество уже ждет вас в малой гостиной. Просила вас быть, как мы закончим. Не заставляйте ее ждать.

— Иду.

Я вышел в коридор, и слуга, будто все это время стоял за дверью, неслышно двинулся вперед, показывая дорогу. Папка с черновиком оттягивала руку, но шел я легко — оттого, что одно дело, хотя бы отчасти, было сделано. Другое, то, ради чего я пришел к великой княгине, я нес в себе как пустой лист, на котором так ничего и не написал.

Слуга остановился перед высокой дверью, отворил ее и отступил в сторону.

Елена Павловна сидела в малой гостиной у камина. Она была в темном платье, с высоким воротником, и в отблесках огня ее лицо казалось еще более худым и строгим, чем позавчера. На столике перед ней лежала раскрытая папка с бумагами, и, когда я вошел, она не сразу подняла на меня взгляд.

— Проходите, Роман Сергеевич, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно. — Садитесь.

Я сел напротив. Слуга бесшумно затворил дверь.

— Я просила вас не о разговоре, а о деле, — начала она. — И, надеюсь, вы понимаете, что это не моя прихоть. Статья в «Современнике» — только начало. За ней последуют другие, и каждая будет громче предыдущей. Единственное, что может вас защитить, это слово, сказанное вами самими, а не пересказанное за вас.

Фактически она только что повторила то, что написала в письме. И я знал, какого ответа она от меня ждет.

— Что вы намерены спеть? — подтвердила она своим вопросом мои ожидания.

Я молчал дольше, чем позволяли приличия. Потом заговорил — честно, потому что лгать ей было бессмысленно.

— Ваше Императорское Высочество, я не знаю, какую песню писать. То, что от меня требуют, я должен спеть перед людьми, которые будут слушать не музыку, а искать в ней смысл. И каждый найдет то, что хочет, в независимости — есть там оно или нет. Тут что ни напиши, а повернут в угодную для себя сторону.

— И что же вы предлагаете? Молчать? — холодно подняла она бровь.

— Нет, Ваше Императорское Высочество, — покачал я головой и начал выкладывать ей то, что пришло мне вчера в голову. — Молчание сейчас равносильно признанию. Но и песня — не единственный способ ответить. Если я выйду на сцену и спою то, что от меня ждут, это прочитают так: испугался, побежал оправдываться. А Чернышевский снова скажет, что власть заставила молодого помещика петь по указке. И будет прав, потому что это и будет по указке.

Я подался вперед, стараясь изложить свою мысль до того, как Елена Павловна меня перебьет.

— Чернышевский воюет со мной через газету. Он взял мои слова, пересказал их по-своему и раздал тысячам людей, которые меня никогда не видели. Он говорит от моего имени, не спрашивая. Значит, и отвечать ему надо там же, где он напал — через печать. Пусть тысячи людей, которые прочли его статью, прочтут и мои слова. Собственные. Без пересказа.

Ее Высочество слушала и пока не перебивала меня. Взгляд у нее был внимательный, холодный, но не враждебный. Это меня приободрило.

— Я хочу не песню, а разговор с редактором, — продолжил я. — Такой, чтобы меня расспрашивали, а я отвечал. И все это потом напечатали. Не обязательно в «Современнике», боже упаси. В любой другой газете, лишь бы она расходилась по Петербургу и губерниям. Пусть читатель сам увидит, что я говорю, а не то, что про меня придумали. И лучше будет, если газета будет считаться «независимой». Иначе опять вывернут, что это сделано по указке.

Я запнулся, подбирая слова, потому что такого, о чем я говорил, кажется, еще не водилось в здешних газетах, и княгиня вполне могла счесть мою затею пустой.

— Понимаю, это непривычно. Газеты нынче либо пересказывают события, либо печатают мнения, где один пишет, а другой молчит. А я предлагаю беседу: редактор задает вопросы, я отвечаю. Не статью обо мне, а разговор со мной. Чтобы человек, открывший газету, услышал не пересказ, а мой голос.

Елена Павловна медленно провела ладонью по подлокотнику кресла.

— И что же вы скажете в этой вашей «беседе»? — спросила она. — Вам ведь не дадут говорить все подряд. Редактор задаст ровно те вопросы, которые нужны ему, а не вам. Раз уж он из «независимой», — едко усмехнулась княгиня, — газеты.

— Пусть задает. Мне есть что ответить. Но перед тем надо поставить условие, чтобы среди вопросов было несколько обязательных. Через ответы на которые я смогу донести свою мысль до людей.

Она слегка кивнула, и я понял это как позволение продолжать.

— Первый из таких вопросов — как я отношусь к власти. И я отвечу честно: я не вижу для России иной формы правления, кроме нынешней. Монархия для этой земли — не прихоть и не случайность, а тот строй, под которым Россия живет веками. Но строй не мертвая глыба. Реформы в рамках этого строя были всегда: и при Петре Великом, и при нынешнем государе. Время не стоит на месте, и власть меняется вместе с ним. Это не повод сносить ее, как того хотят социалисты, или ограничивать, фактически лишая реального влияния, как требуют либералы. А господин Чернышевский покушается именно на власть государя — и прячет это за разговорами о народе.

Я перевел дух и заговорил тверже:

— Второй необходимый вопрос — что на самом деле было в моей песне. И тут я разберу его статью по строкам. Он выдернул из песни то, что ложилось в его мысль, а остальное выбросил. Я пел о молодости, о том, что человеку тесно в старых рамках. А он подал это как призыв рушить государство. Пусть читатель сам сравнит — я приведу слова целиком, а не обрезками.

— Третий вопрос, — я помолчал, собираясь с духом, — самое для меня важное. Я не давал Чернышевскому права говорить от моего имени. Он, скажете, и не называет его в статье. Верно. Не называет. И от этого еще хуже.

Елена Павловна чуть приподняла бровь, и я пояснил:

— Если бы он назвал меня, я мог бы ответить ему в открытую, как равный — равному. А он не называет. Он бьет в тень, и тень не может ответить. Тать на большой дороге хоть лица не прячет, а этот нападает из-за угла, стараясь укрыться от правосудия. И намеренно не называет имен, чтобы его нельзя было привлечь ни к ответу, ни к суду. Это не полемика, Ваше Императорское Высочество. Это прием. Подлый прием на поле журналистики. И я хочу подсветить этот момент, чтобы к таким «журналистам» изменилось отношение. Что они — не «глас народа», как сами себя величают, а трусы, спекулирующие на народных бедах, но не готовые даже вслух произнести имен, из страха получить достойный ответ. А разве может трус продвигать собственный мысли? На него надави — он и сдуется. И кто тогда на самом деле стоит за Чернышевским? Я бы в разговоре с редактором обязательно задал в ответ такой вопрос и оставил искать читателя ответ самостоятельно. Пусть сам Николай Гаврилович оправдывается, а не я.

Я замолчал. В комнате было тихо, только дрова в камине постреливали углями.

Елена Павловна долго смотрела на меня, и я не мог прочесть, что в этом взгляде. Потом она перевела глаза на огонь и негромко произнесла:

— Вы требуете, чтобы я разрешила вам вместо песни дать этот «разговор», которого до вас не существовало, и в этом «разговоре» назвать одного из самых читаемых публицистов России татем и трусом.

— Я не требую, — сказал я. — Я прошу. Ведь одной песней на Новый год газету не переспоришь. А беседой — можно. И да, я готов бросить Чернышевскому «перчатку», образно выражаясь. Мне совсем не по нраву, что он пытается сделать из моего имени протестное знамя, не спрашивая на то моего дозволения.