Последний из Отряда 731 - Тамоников Александр Александрович - Страница 2

– Вы свободны, лейтенант.

Голос Исии заставил его вздрогнуть. Генерал стоял у стола и смотрел на него. Взгляд был спокойный, изучающий.

– Вы давно у меня, Танака?

– Третий месяц, генерал.

– И как вам наша работа?

Танака проглотил комок. Нужно было ответить правильно. Нужно было сказать, что работа важная, что она спасает Японию, что он горд служить под началом такого ученого.

– Я… – голос сорвался. Он откашлялся. – Я стараюсь соответствовать, генерал.

Исии усмехнулся. Усмешка была странная – понимающая, почти отеческая.

– Идите, Танака. Выпейте воды. У вас лицо бледное.

Лейтенант поклонился и вышел, стараясь не бежать.

В коридоре было пусто. Только где-то далеко хлопнула дверь. Танака прислонился к стене, закрыл глаза. Перед веками все еще стояли эти фотографии. Люди в клетках. Столы с желобами. Пробирки с мутной жидкостью.

Он сжал кулаки, заставляя себя дышать ровно. Он солдат. Он делает то, что должен. Япония ведет великую войну. И в этой войне все средства хороши.

Но в груди, под самым сердцем, образовался холодный комок, который не уходил. Он знал, что подобное будет с ним теперь всегда.

Исии остался один.

Кабинет вдруг стал казаться огромным и тихим. Только вентилятор гудел, только цикады за окнами стрекотали. Генерал подошел к столу, собрал фотографии в стопку, постучал ребром, выравнивая края. Убрал в папку. Закрыл контейнер с пробирками, защелкнул замки.

Потом подошел к стене. Карта Маньчжурии висела в тяжелой деревянной раме, занимая почти всю стену от пола до потолка. Синяя линия Амура, зеленая равнина, коричневые сопки. И красные кружки – Харбин, Чанчунь, Мукден. Там, где ждут своего часа маленькие стеклянные трубочки.

Исии стоял, заложив руки за спину, и смотрел на карту. Палец в резиновом напальчнике медленно провел по Харбину, остановился на Чанчуне, скользнул к Мукдену.

В гул вентилятора вплетался стрекот цикад, и от этого монотонного звука начинало слегка покалывать в висках. Жара стояла невыносимая, даже здесь, в кабинете Императорского дворца.

Но генерал, казалось, не замечал духоты.

Он смотрел на карту. На эту огромную территорию, которую Квантунская армия удерживала уже четырнадцать лет. На города, где жили миллионы – китайцы, русские, корейцы, японцы. На пространство, куда скоро ввалятся советские дивизии с их танками, пушками и солдатами, которых так много, что можно затопить реки их кровью.

Исии чуть наклонил голову.

Губы его, сухие от жары, тронула едва заметная улыбка. Не торжествующая. Не злая. Мечтательная улыбка человека, который видит перед собой дело всей своей жизни. Который знает: самое главное – впереди.

Палец остановился на Харбине.

Вентилятор гудел. Цикады стрекотали. Где-то в саду, за стеклянной дверью, ветер шевелил листья, но сюда, в кабинет, не проникало ни дуновения.

Исии стоял у карты – белый халат горел пятном в полумраке – и улыбался.

Воздух ощущался во рту как теплый кисель.

Кравченко шел по тропе между палатками, и каждый шаг давался с усилием – дышать в этом влажном пекле было нечем. Сосновый лес обступил лагерь со всех сторон, нагретые за день стволы сочились смолой, и запах этот – густой, сладкий, липкий – въедался в глотку хуже табачного дыма.

Гимнастерка прилипла к спине между лопатками. Майор машинально дернул плечом, пытаясь отодрать мокрую ткань от кожи, – бесполезно. Через пять секунд она прилипла снова.

Из-за палатки выскочил боец с автоматом, узнал командира, козырнул на бегу и скрылся. Кравченко даже не замедлил шага. В лагере под Хабаровском дисциплина была обычной, армейской, без той струны, которая звенит перед заброской. Люди отдыхали. Три дня назад их вывели из леса, дали помыться в баньке, сменить белье. Кормили два раза горячим блюдом. Разрешали спать до десяти.

Кравченко посмотрел на часы. Без пяти десять.

Он ждал. Полковник из Смерша приехал еще затемно, когда лагерь спал, – машина с затемненными фарами прошуршала по грунтовке и замерла у штабной землянки. Кравченко видел это из окна своей палатки, но не вышел. Не позвали – не лезь.

Теперь позвали.

Он свернул к землянке, пригнувшись, нырнул в низкий проем. Ступеньки вниз вели в полумрак, где пахло сырой землей, махоркой и еще чем-то канцелярским – бумагой, сургучом, чернилами.

– Товарищ майор…

Адъютант, молоденький лейтенант с потным лбом, указал на дверь в дальнем конце землянки. Кравченко кивнул, шагнул, толкнул дверь.

В кабинете было так же душно, как наверху. Оконце под потолком было затянуто марлей от гнуса, но комары все равно набились внутрь и тоненько звенели под столом. Полковник сидел за деревянным столом, заваленным картами, и смотрел на вошедшего усталыми глазами.

– Садись, майор.

Кравченко сел на табурет напротив. В глаза бросились руки полковника, лежащие на папке с грифом «Совершенно секретно». Сухие, в старческих пигментных пятнах, пальцы чуть заметно подрагивали. Война старит даже тех, кто сидит в штабах.

Полковник пододвинул папку через стол.

– Читай. Вслух.

Кравченко открыл папку. Внутри лежал лист плотной бумаги, исписанный убористым машинописным текстом, и еще один – калька с картой. Он пробежал глазами первые строки.

«Совершенно секретно. Экземпляр номер один. Перехваченная радиограмма. Язык – японский. Расшифровка – ориентировочная, семьдесят процентов…»

– Читай вслух, – повторил полковник.

Кравченко откашлялся.

– «…объект „Накамура“ докладывает в центр. Штаммы адаптированы к носителям. Испытания на „марионетках“ подтвердили стабильность. Аэрозольное распыление с Ки–57 возможно в течение двадцати четырех часов после получения приказа. Жду подтверждения. Император…»

Он запнулся. Полковник кивнул:

– Дальше.

– «Императорская ставка утвердила план „Черный дождь“. Цель – дивизии противника в полосе наступления. Ожидаемый эффект – до восьмидесяти процентов потерь личного состава от чумы и сибирской язвы».

Тишина в землянке стала полной. Только комары звенели под столом и где-то далеко, над сопками, гудел авиационный мотор.

Полковник забрал папку, закрыл, положил перед собой.

– Харбин, – сказал он. – Бывший русский госпиталь. Сейчас там лаборатория. «Отряд 731». Слышал?

Кравченко кивнул. Слышать слышал, но информация была обрывочной, из разведсводок, которые читал мельком.

– Они ставят опыты на людях, – продолжил полковник. – Китайцы, русские, корейцы. Монголы. Называют их «марионетками». Заражают чумой, холерой, сибирской язвой. Смотрят, как умирают. Потом режут живьем, чтобы посмотреть, как выглядят органы. Вскрывают без наркоза.

Голос у полковника был ровный, без эмоций. Он просто констатировал факты, как сводку погоды.

– И это не все. Они научились распылять заразу с самолетов. Если успеют – когда наши дивизии пойдут через границу, их встретят не пулеметы. Их встретит чума. Представляешь, майор? Танкисты, артиллеристы, пехотинцы – все они сгинут от поноса и температуры, даже не увидев врага.

Полковник помолчал, потом наклонился через стол. Глаза у него были сухие, колючие.

– Кровь стынет в жилах, майор. Если они успеют – эпидемия выкосит дивизии. Не роты, не полки – дивизии. Десятки тысяч человек. И это только начало. Потом чума пойдет дальше, в города, в тыл… Остановить ее можно только здесь.

Палец полковника ткнул в карту. Харбин.

– Твоя группа идет туда. Ставка выбрала тебя для этого важного задания. Задача – найти лабораторию, захватить документацию, образцы штаммов, всех, кто там работает – по возможности языков. Если не получится взять живыми – уничтожить. Но документы и пробирки должны быть у нас. Лебедева разберется что к чему.

Кравченко слушал, фиксируя каждое слово в памяти. Тридцать пять лет, два ордена, финская кампания, три года в разведке – он привык к приказам, за которыми стоит смерть. Но за этим стоят миллионы смертей.