Осколки света - Р. Дана - Страница 2

Я чуть было не рванул в его сторону, как вдруг тяжелая, твердая рука сжала предплечье. Михаил.

– Не надо. Он не стоит того, чтобы потерять все, – произнес он и кивнул нашим, чтобы те поспешили увести задержанного за угол, где его ухмылка наконец исчезла из поля зрения.

Михаил никогда не видел меня таким, ведь я всегда прятал эмоции и держал все под контролем. Однако в его глазах не было ни удивления, ни осуждения.

Я глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить из груди ком ядовитого напряжения. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя лишь горький привкус собственной слабости.

– Я в порядке, – кинул я, похлопав его по плечу.

Мои слова прозвучали пусто, и он это понимал. Просто кивнул, и мы молча пошли к выходу.

Было далеко за полночь, когда я подъехал к дому. Город спал. Только мой автомобиль нарушал тишину спального района. Подъем в лифте показался вечностью. Наконец-то мой этаж. Ключ, входя в замочную скважину, щелкнул оглушительно громко.

Дверь закрылась, и я прислонился к ней, оставшись в полной тишине, пытаясь похоронить за этим порогом весь тот ад, из которого вернулся. Запах пороха, пота, металла, крики по рации, леденящий душу страх в глазах заложников… Все это навсегда въедается в кожу и уже никогда не покидает. А здесь, в квартире, пахнет ничем.

Мои шаги по паркету прихожей эхом отдавались в пустоте. Я бросил ключи на барную стойку на кухне. Скинул тяжелый, пропахший чужим горем пиджак. Швырнул галстук на вешалку.

В соседней квартире такая же темнота и тишина. Там жил мой брат, Владимир, но сейчас даже его не было дома: он снова находился в разъездах из-за постоянных тренировок и матчей.

Гостиная встретила меня ледяным дыханием, исходившим от вещей. От книжного шкафа, книги в котором никто не перечитывает. От идеально чистого стекла журнального столика. От телевизора, который я включал только тогда, когда брат бывал здесь. Эта квартира – красивая ухоженная оболочка, внутри которой – вакуум.

Я плюхнулся на диван. Кожаная обивка была ледяной, и холод тут же пробрал меня сквозь ткань брюк. С тяжелым вздохом я опустил голову и провел рукой по волосам. Сегодняшний день выдался трудным, как и каждый, когда события прошлого наступали мне на пятки.

Мой взгляд, блуждающий по комнате, наткнулся на нее – на старую фотографию в деревянной рамке, стоявшую на комоде. От нахлынувших воспоминаний тело окаменело.

На снимке они были такими счастливыми. Мама, заливаясь смехом, обвивала руками шею отца, а он, сильный, молодой, держал ее на руках. В его глазах светилось такое обожание, что даже сейчас, спустя столько лет, это счастье обжигало душу ледяным прикосновением утраты. Это был день рождения мамы. Мы с Владимиром бегали вокруг, а родители смотрели на нас так, будто все грядущее было обещанием, которое они уже держали в руках так же крепко, как держали друг друга.

Этого будущего не стало через две недели.

Случайные жертвы. Сухие слова в сводке новостей, за которыми – оборванные жизни.

Если бы только в тот день они остались дома… Бесконечные «если бы», которые ни к чему не приводили, кроме острой, режущей боли где-то под ребрами.

Когда они погибли, мне было девять, а брату – семь. Дедушка получил опеку и воспитывал нас. Тяжело было не только нам, но и ему: тогда он потерял свою дочь и на его плечи легла ответственность за двух детей. Он вырастил нас. Выучил. Сделал мужчинами. Владимир ушел в спорт, я – в борьбу. С тем призраком, что отнял у нас родителей. Я думал, что смогу отомстить. Что каждый задержанный террорист – это капля отмщения. Но с годами я понял, что месть – это дырявое ведро. Ты черпаешь им воду из океана зла, а она все утекает. И ты остаешься один на один с этим океаном, просто не давая ему пролиться на других.

Резко встряхнув головой, с силой растер ладонями лицо, будто стирая с него налипшие образы. Нужно было собраться. Я прошел в ванную, наклонился над раковиной и с силой плеснул в лицо ледяной воды. Она обожгла, заставила вздрогнуть. Капли стекали по лицу на воротник рубашки. Я смотрел на свое отражение в зеркале: уставшие глаза, глубокая складка у рта. Лицо человека, который борется с призраками, сам почти став одним из них.

Уже через пару часов нужно было вставать и снова возвращаться в отдел. После академии на протяжении полугода я служил здесь и стал, как говорило начальство, «ценным сотрудником». Я не боялся работы, скорее наоборот, – жаждал ее. Рвался на самые сложные задания, брал сверхурочные, засиживался допоздна. Служба была моим щитом от прошлого и оправданием для настоящего. Здесь были нужны такие, как я, – трудоголики, готовые поставить службу выше личной жизни, выше всего.

Но, глядя в свое отражение, я поймал себя на мысли, которая приходила ко мне все чаще: всегда ли я смогу действовать так? Хватать за горло свою ярость, когда она рвется наружу? Искать в глазах преступников тень тех, кто отнял у меня все, и при этом оставаться холодным профессионалом? Или однажды эта тень станет такой реальной, что железная хватка самообладания снова ослабнет?

И что тогда останется от меня?

Пять лет спустя

Я проснулась в холодном поту, дыхание сбилось.

Начинало светать, было около пяти часов утра.

Тяжело дыша, я пыталась прийти в себя от сна, который на протяжении многих лет преследовал почти каждую ночь. Выстрелы и крики продолжали слишком громко звучать в голове.

Тело было тяжелым, как после долгого пути, а сердце отбивало тревожный ритм, напоминания о невозможности быть в безопасности даже во сне.

Рука почти машинально потянулась к стакану на прикроватной тумбе. Стекло было приятно прохладным в ладони. Я сделала несколько мелких глотков, надеясь, что вода освежит и прогонит тягостные мысли. Но она так и не смогла смыть привкус страха. Бессонница была моей вечной спутницей, а тревога – ядовитым одеялом, под которым я задыхалась каждую ночь.

Я встала, босые ступни коснулись холодного паркета – по коже побежали мурашки. В ванной пахло влажным кафелем и мятной зубной пастой. Я посмотрела в зеркало и встретила себя. Лицо казалось слишком спокойным, почти чужим. Никаких следов боли, ни одной складки от бессонницы.

Люди думали, что я равнодушна. Но истина всегда была глубже и ужаснее. Я никогда не позволяла никому дотрагиваться до того хаоса, что жил во мне. Слишком опасно. Слишком хрупко.

Сейчас нужно было взбодриться. Сбросив ночную одежду, шагнула в душ. Струи воды обрушились на плечи, обжигая кожу. Я сосредоточилась на этой боли, на ее честности. Она была реальной. Она отвлекала от воспоминаний о выстрелах и криках.

Не знаю, сколько прошло времени – минута или час. Но когда дрожь внутри утихла, сменившись глухим, знакомым онемением, я выключила воду. Тишина снова оглушила. Я укуталась в махровое полотенце – ворсистая ткань впитывала влагу, и ее тепло, искусственное, но такое необходимое, медленно растекалось по замерзшему телу, даря призрачное утешение.

Вернувшись в комнату, я надела свои «доспехи»: строгие черные брюки, белую рубашку из грубой ткани. Один из моих классических образов на работу. Я никогда не придерживалась какого-то конкретного стиля, но служба требовала соблюдение определенного дресс-кода. Макияж занял считаные секунды: два взмаха тушью, делающие взгляд чуть острее, и бежевый карандаш, смягчающий губы.

В полной тишине я направилась на кухню и заварила зеленый чай, долго держала чашку в ладонях, позволяя теплу согреть кожу. Села за стол, откусила яблоко. Его хруст отозвался в голове как знак того, что день начался.

Надев наушники, я включила любимую музыку. На душе сразу стало спокойно. Тревожные мысли отступили, уносясь прочь с первыми же нотами. Казалось, мелодия становилась частью меня.

Закончив с завтраком, заглянула в комнату Рози. Та лежала, раскинувшись поперек кровати. Одеяло сбилось в ком у ног, а ярко-красные волосы рассыпались по подушке.