Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза - Новиков Влад - Страница 10

Удовольствие от страдания омрачается осознанием сути этого удовольствия. Кто же согласится стать рыцарем печального образа, четко осознавая, что это типичный жизненный сценарий миллионов людей. Соглашаются обычно по незнанию.

Описывать страдания на манер Бодлера или Томаса Де Квинси в наши дни, конечно же, можно. Красиво говорить о галлюцинациях – это тоже доставляет удовольствие. Но я бы все-таки добавил и про боль в заднице. То есть я хочу сказать: когда комната ходит ходуном, а голоса шепчутся у тебя за спиной, это не отменяет сопутствующей физической боли в специфических местах. Но! Сдается мне, что даже заявление про боль в яичках и спазмы в заднице не обладает достаточной силой для деромантизации ментальных расстройств.

И еще. Можно романтизировать брюшной тиф или дифтерию. Для этого нужно однобоко, как обычно и делают, с позиции эстетики изобразить душевные муки, возвышенные чувства и тайные надежды больного брюшным тифом или дифтерией. Но делать это нужно хоть и однобоко, а все-таки искренне.

Но я не сильно протестую против романтизации ментальных расстройств. Куда деваться, иной раз приятно почувствовать себя таинственным, необычным… А вот против стигматизации я протестую отчаянно… насколько хватает отчаянности. Это ты брось! Брось, тебе говорят!!

Проснувшись, я услышал их разговор. Они пили чай и курили индийские сигареты.

– Ментальный эксгибиционизм! – заявляю я. – Другого пути для современной литературы не вижу.

– Другой путь, конечно же, имеется – тут ты неправ, – вот только в ином случае есть риск, что слова «писатель» и «интеллектуал» окончательно разойдутся, каждый по своему пути.

– По-твоему, задача современного писателя – быть кем-то вроде психотерапевта для масс?

И тут он, разумеется, промолчал.

– Разве не следует после «и тут он» изобразить некое действие?

Он и тут промолчал.

Что такое мыслитель, ищущий и не находящий смысла своего существования? Это бездомный, говорю я вам. Он мерзнет, господа! Страдает от голода и отверженности.

А что такое мыслитель, живущий со смыслом жизни? О, этот, обитающий в таком уютном гнездышке! С бодрой красной мордой он лишь изредка, слегка приоткрыв дверцу своей натопленной избушки на курьих ножках, с пугливым интересом выглянет на мороз и смеет заявлять, что познал природу зимы! Нет, приятель, поживи-ка ты без смысла в то самое время, когда он тебе во как нужен!

Он всячески сопротивлялся наличию в жизни какого-либо смысла, считая его грубо расписанной ширмой для тех, кто боится бездны самопознания.

«Наивно было полагать, что, лишив себя воздуха, я смогу добраться до серьезных глубин», – думал он позднее.

С другой стороны, во времена «думал он позднее» он еще не знал настоящей мании, а ведь она-то как раз все и меняет. Это она может породить, а может и низвергнуть любые, даже высшие смыслы.

Как человек, не раз наслаждавшийся удачной маниакальной фазой, могу твердо стоять на том, что счастливая жизнь без высшего смысла не только возможна, но и куда приятнее жизни с иными высшими смыслами. Высший смысл необходим тем, кто не сумел примириться с конечностью существования и тревогой, вызываемой присутствием смерти в их жизни.

Как человек, не раз побывавший в депрессивной фазе, могу твердо стоять на том, что маниакальная фаза рано или поздно заканчивается. Вот в чем соль!

А как, по-вашему, рождаются шедевры, без мании, что ли? Да вы с ума спятили! Вы просто обделены божественным безумием!

Или вы тоже немножечко того? Тогда что ж, вот вам моя рука… приятно познакомиться, я тот, кто изображен на картине! И вы там тоже изображены… как говорится, дайте время…

За что я люблю образ: он проникает в сознание легче, чем самая стройная логика.

За что я не люблю образ: он легче, чем логика, обманывает сознание, когда выступает не как иллюстрация доказательства, а как само доказательство. Особенно когда сознание не прочь обмануться.

От этих голосов у меня началась изжога. Но я продолжаю записывать.

– В метро я крикнул: «Эй ты, кровожадный дух никчемной толпы, ты сам-то себе хоть веришь?!» и карикатурно помахал кулаком.

Андре Жид попытался доказать, что [а какой сейчас год?] для человека не аномалия, а вещь вполне естественная. Так это или не так, я не знаю, но я знаю, что зашел бы с другого конца. Учитывая количество видов и тот факт, что сознание – в самом простом и привычном смысле слова – есть только у человека, можно смело утверждать, что сознание есть аномалия, есть вещь противоестественная. Также можно утверждать, конечно, уже не так смело, что сознание – страшное извращение и преступление против природы. И тем не менее никто не спешит избавить себя от сознания.

Однако с последним утверждением можно поспорить. Как-то неловко вышло…

Обычно к природе апеллируют люди, не знакомые со значением слова «культура».

За что пострадал Радищев? За здравомыслие…

Среднестатистический человек настолько сильно боится потерять лицо, что всегда носит маску. А истинное лицо тем временем атрофируется за ненадобностью. Самые любопытные экземпляры умеют вылепить маску, поразительно похожую на их некогда истинное лицо. А истинное лицо тем временем атрофируется за ненадобностью.

– А ты сам тоже среднестатистический человек?

– Вот же ты падлюга такое спрашивать!

Человек хочет услышать, что дважды два – красиво. Чаще, что дважды два – уродливо. Еще чаще, что дважды два преступно и должно быть запрещено! Редко какой человек хочет услышать, что дважды два – четыре.

30 марта 2019 г. на Bipolar Fest в лофте Голицын Холл я смотрел на людей, но чувство принадлежности так и не обрел.

С пометкой «ДСП». Читатель любит, когда ему изображают крайности близкие его сердцу, но когда крайности выходят за пределы его широты взглядов, он возмущается.

С пометкой «ДСП». Умный читатель – тот, кто интуитивно чувствует, где его хотят подловить, а где стоит вспомнить слова Ницше: «“Это не нравится мне”. – “Почему?” – “Я не дорос до этого”. – “Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?”»

– Так. А когда же начнется обещанный ментальный эксгибиционизм?

– Ничего я тебе не обещал, чучело! Ты что там удумал? По-твоему, мне следует снять исподнее? Иные бумагомаратели, вон, и обуви-то снять не желают, забираются в грязных башмаках прямиком на постель к своему доверчивому читателю. Полагаю, они опасаются, что запах их ног и вид дырявых носков – вещь непереносимая для такого нежного создания, как современный читатель… А ты хочешь, чтобы я, не прячась за могучими плечами героев, вот так запросто взял и снял с себя последнюю пижаму? Да я и шляпы перед тобой не сниму в таком случае!

Нависло тягостное молчание. Прошло время.

Ну, так и быть, я расстегну верхнюю пуговку. Все-таки ты мне не чужой человек. Смотри. Иной раз я, писатель, чрезвычайно и до усрачки драматически боюсь твоего мнения, мой добрый друг и подельник!

Ну что, пришел в возбуждение твой ум? Или твои чувства? Хочешь сказать, что нет? Если так, то ты не стесняйся своей литературной фригидности. Или же ты начитался де Сада и Захер-Мазоха – а еще лучше, Достоевского, – и теперь тебя возбуждает что-нибудь этакое? Одной пуговкой здесь не обойдешься?