Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза - Новиков Влад - Страница 16

24 сентября 2019 г., туннель метро между станциями «Пушкинская» и «Владимирская». Поезд остановился. Затем снова двинулся в сторону «Владимирской».

Тебе недостаточно? Дура! Свинья! Колхоз проклятый! Не смей заглядывать в мои записи! От тебя дурно пахнет. Чего ты лыбишься? Меня сейчас стошнит на твое пестрое глупое платье! Пошла ты! В любом случае.

24 сентября 2019 г., в следующую минуту.

Что? Опять за свое? Разве я тебе не говорил? Хорошо, я скажу еще раз. Одно может быть хорошим в одном, но плохим в другом… В курсе? Я говорю, ГОСТ в машиностроении – вещь хорошая, а в литературе ГОСТ – это мертвечина и богохульство. Что я думаю? Ты спрашиваешь меня? Хорошо, я отвечу. Я думаю, что у нас литераторы, судя по всему, знают «ГОСТ» лучше любого инженера. Понимаешь? Мертвечина! Они коронуют труп! Инес де Кастро, вот что. Они ее очень любили и теперь не могут расстаться. Я это говорю сейчас как литератор, а не как инженер. Литературный ГОСТ, подумать только, я это чую с первых страниц. Ознакомительный фрагмент – более чем достаточно, даже имен не запоминаю. Там что-то написано было, то тут, то там. Новый автор, лауреат какой-то там премии, журналист, мальчик из хорошей семьи, музыкант плюс ко всему, друг известного писателя, кто-то там в каком-то там поколении, редактор в издательстве, сотрудник литературного журнала, фамильный склеп в «Лавре»… иногда это разные люди. Да это же просто ГОСТ, ничего нового. А сами-то кричат чего-то там.

Вы всё еще не догадываетесь, кто я? Я подстрекал Ницше писать, Глиттера – говорить! Я пытался сделать из Ширивонского честного человека – мое крупнейшее поражение. С Селином и Шопенгауэром я хорошо поработал. Изидор Дюкасс? Моя школа! Вильгельм Райх! Ах, это я вдохновил его на доверительный разговор с тобой, маленький человек. Я – Д. Мортидо, и я есть в каждом из вас!

Хорошая книга – вещь интимная. Не вздумай читать ее в общественном транспорте!..

Или хотя бы прикрой ладонью. И скалься на пассажиров. Будь так добр, скалься.

Должно быть, они в самом деле считают, что человек – это что-то такое монолитное. Что? Какая-то единичность, статичность психики, незамутненность разума, вечный гомеостаз. Они удивляются, когда им говоришь, что я не со всем согласен, что некоторые заявления сделаны ради эксперимента или же как стилизация. То есть, возможно, произошла некоторая эстетика. У меня тут Швейк зарыт и Игнациус Райлли. Они нашли друг друга на этих страницах. Один на осле, другой на кобыле. Я им говорю, значит, расслаблял голову и записывал то, что услышал. Еще будут вопросы?

– Дай мне такую книгу, от которой будет плеваться не только простолюдин! – гремит голос.

Беззвучно кричал и бился головой о стенку шкафа.

И тогда рыцарь Мортидо наконец замолчал.

Не слышно более звона шпор.

С помощью электрического тока можно заставить крысу бояться, например, зерна. С помощью мнения невежественной толпы можно заставить человека бояться быть человеком. Это и происходит от начала времен.

Иные люди считают, что знать и не путать Моне и Мане – обязательно. А вот знать, почему они так считают, они обязательным не считают.

В двадцать первом веке они до сих пор заставляют друг друга интересоваться тем, что им неинтересно.

Не поеду я в Петергоф! Пока не захочу этого. И хоть ты тресни.

Ну вот, пришло время для рукописи, которую мы нашли возле одной из пещер в Саблино. Она была в какой-то грязной почтальонской сумке. Страницы отсырели, и я замучился разбираться в почерке автора. Я слышал, что в том же месяце где-то неподалеку нашли мертвеца. Также я слышал, что мертвец был молодым драматургом.

Ленинградская область, город Г., 2001 год. Желтая пятиэтажка-брежневка, крайний справа подъезд, первый этаж. Подъезд относительно чистый: внутри, рядом с дверью в подвал, горстка бычков, пустая бутылка из-под пива «Адмиралтейское», фантики от жвачек. Из подвала тянет тухлой мочой и перегаром.

На первом этаже четыре двери: две, которые слева, – жилые квартиры, две, которые справа, – филиал поликлиники.

В подъезд заходит мужчина лет тридцати, с черной трехдневной щетиной на бледном лице, становится напротив одной из дверей поликлиники и читает прикрепленное к ней объявление, написанное каллиграфическим почерком: «Терапевт Яковлева на больничном. Обращаться к терапевту 3-го участка Цуафу».

Мужчина протирает лицо руками, качает головой, беззвучно ругается, роется в карманах, затем прекращает. Он что-то вспоминает, надавливает на ручку, и дверь открывается без ключа. Мужчина с облегчением вздыхает и заходит.

Внутри узкий темный коридор, он заканчивается светлой квадратной комнатой с большим трехстворчатым окном. В комнате только четыре коричневых кресла с засаленными подлокотниками и полутораметровый фикус на полу у окна. Мужчина, прищурившись, с полминуты смотрит на окно, сквозь стёкла которого в комнату прорывается дневной свет. Он с отвращением поднадувает верхнюю губу, пытаясь сдержать рвотный позыв, и, словно бы похмельно качнувшись, поворачивается к белой двери с табличкой «Иван Георгиевич Цуаф. Терапевт».

Мужчина дышит на табличку, и она запотевает неровным овалом. Затем овал потихоньку съеживается и исчезает. Мужчина надавливает на ручку, но дверь не поддается, он понимающе кивает и начинает рыться в карманах, достает ключ и делает два поворота в замочной скважине.

За дверью кабинет: крашеные грязно-желтые стены, дешевый линолеум с узором под паркет, деревянный стеллаж для медицинских карт и коричневая кушетка у окна. Два облезлых прямоугольных стола с бумагами стоят впритык друг к другу.

Мужчина устало садится на стул, кладет припухшие ладони на стекло, покрывающее столешницу его стола, чувствует прохладу и опускает на него голову. Начинает медленно проваливаться в сон.

В испуге вскинув голову, он просыпается от какого-то необычного повторяющегося стука, словно за окном проходит лошадь. Он видит перед собой мужчину лет сорока, с острой бородкой, с зачесанными назад темными, слегка вьющимися волосами, с залысинами на висках. Весь он, этот мужчина, какой-то угловатый, самодовольный, может быть, даже насмешливый. Он на кого-то похож, только неясно на кого. Мужчина с бородкой садится на стул с другой стороны стола и с интересом разглядывает доктора.

– Что происходит? Прием еще не начался! – возмутился доктор. – Подождите за дверью!

Мужчина ничего не ответил, он, не моргая, разглядывал доктора. Спустя минуту странного молчания доктор продолжил:

– Как вам не стыдно, в конце концов! Вы, наверное, не с моего участка, у нас принято стучать, это во-первых… – занервничал доктор Цуаф.

– А я не пациент, – спокойно ответил мужчина с бородкой.

– Да?! А кто же вы? – почти испуганно спросил Цуаф.

Вот уже три дня доктор не спал ни единой минуты. Его стали преследовать навязчивые мысли, тревога не желала отступать.

Вечером он пил теплое молоко, пытался считать овец, принимал снотворное, даже перечитывал старый медицинский справочник, и сон не раз как будто бы подкрадывался к нему, но в последний, самый ответственный момент ничего не получалось. В эти три дня доктор мечтал об одном – хорошенько выспаться. И тут, когда с ним случилась такая удача и сон его наконец-то настиг, его так бесцеремонно обрывают. И ведь пациентов сегодня не должно быть много, и медсестра уволилась. Июль месяц, середина недели, за окном жара. Пара человек на уколы, и только.

– Неужели не догадываетесь, Иван Георгиевич? – нарушил молчание мужчина с бородкой.

– Нет, – робко ответил Цуаф и тут же добавил, пытаясь придать голосу уверенности: – Не догадываюсь! Кто вы такой?