Дети окраин - Грозная Кира - Страница 6

Сергей Петрович, интеллигентный бородатый мужчина пятидесяти лет, был человеком редкой доброты. Ему иногда пытались «сесть на шею» нахальные подчиненные. Он долго терпел, а потом выдавал вспышки ярости, неожиданные для всех. Меня Петрович искренне любил.

– Дай мне трубку, – влез Пашка. – Петрович, а я тоже… кхе… приболел.

Не знаю, что сказал начальник, но Пашка тут же понёсся на работу галопом, даже кофе не попил.

У меня, как и у Пашки, шрам остался навсегда. Он почти незаметен, но я помню о нём, и, когда нервничаю, почёсываю нос с правой стороны.

– Пашка. А ты любил кого-нибудь по-настоящему? – спросила я.

Вопрос был не праздный: Пашка только что заявил, что он расстаётся с Лидкой, и что вообще он с одной «девчонкой» больше полугода не встречается. Полгода – безобидный, с Пашкиной точки зрения, срок, когда отношения ещё не успели развиться во что-то бытовое, рутинное… в общем, серьёзное. Когда у обоих любовников ещё есть выбор. «А мой выбор сделан давно, – сказал Пашка. – Я от Нинки никуда не денусь, у нас пацан растёт, так что.» И он сделал разрубающий жест рукой.

Я, конечно, расстроилась. Получается, Пашка не любит Лиду? А что теперь будет с нашей компанией?

Какой же он всё-таки себялюбивый эгоист!

– …Любил ли ты когда-нибудь?

Вместо ответа Пашка закурил и уставился в окно. Случалось, он устремлял в пространство пустой, ничего не выражающий взгляд и застывал.

– У меня была девочка в десятом классе, – заговорил Пашка через некоторое время. – Мы встречались с пятнадцати лет. Она умерла от рака, когда нам было шестнадцать.

Бедный Пашка! А может, врёт? Он инфантилен, ребячлив – вдруг у него ещё сохранилась детская тяга к бессмысленному, «не корысти ради», вранью.

– Какой ужас, – произнесла я искренне.

Не всё ли равно, врал Пашка или не врал. Он был моим другом, добивался сочувствия – и он его получал.

– С тех пор, – продолжал Пашка, – ко мне часто является обезьянка. И предсказывает будущее.

– Очень интересно, – проговорила я.

Может быть, Пашка – шизофреник? Как Джексон?..

– И знаешь, Вик, что сказала обезьянка, когда ты появилась у нас в управе? Она сказала: «Это твоя единственная девчонка. Береги её, не давай никому в обиду».

Я обошла стол, и, подсев к Пашке на скамейку, обняла его и уткнулась в колючую щеку. Пашка осторожно положил мне руку на плечо. От его руки шло тепло, как от грелки. Мы посидели, обнявшись, несколько минут.

– Напьёмся? – просто и незамысловато предложил Пашка.

В тот вечер я, действительно, напилась.

Пашка был мрачен: он жалел Лидку. А может, уже грустил по ней. Я же понимала, что наша маленькая весёлая компания прекратила своё существование. Как будут выглядеть наши посиделки втроём – я, Алексей и Пашка, – трудно было представить.

Напившись, я плакала и ругала Пашку, обвиняя в эгоизме и бесчувствии.

Потом приехал Алексей и забрал меня домой.

На следующий день к нам пришла Лида. Она искала Пашку. Я не знала, как себя с ней вести. Мне было стыдно, словно я предала не только её, но и всех «девчонок», оказавшись сообщницей Пашки.

Лида расплакалась. Я стала её утешать. Говорила, что Пашка её очень любит, просто он… такой… ну, что с него взять?

Лида выплакалась, успокоилась и умылась. Пора было прощаться.

Я не хотела отпускать её, упрашивала посидеть ещё. Даже Алексей присоединился к уговорам. Однако Лида не осталась. Она грустно улыбнулась, приобняла меня в прихожей, накинула на голову красный шарфик и ушла, растворилась в столпотворении вечернего Невского.

Вскоре у Лидиного брата погибла в автокатастрофе жена, оставив сиротами троих мальчишек-подростков, и Лида переселилась к брату, чтобы дорастить племянников, как в русской народной сказке: до усов, до бороды, до женитьбы. Мы перестали общаться не из-за Пашки, а из-за Лидиной семейной трагедии.

А несколько лет спустя я случайно увидела Лиду в толпе – всё такую же: круглолицую, со вздёрнутым носиком, с иронично-наивным, почти как у Пашки, взглядом, целеустремлённо куда-то несущуюся. За нею еле поспевал мальчик лет семи.

– Паша, не отставай! – крикнула ему Лида. – Опоздаем – попадём в перерыв!

Куда они опаздывали, я так и не узнала. Мальчик ускорил шаги.

Апрель до середины был холодный, зато к двадцатым числам наступила жара. Асфальт плавился, подошвы прилипали к нему, от перепада температур звенело в голове. Сотрудники старшего возраста, дослуживающие свой срок, спешно отбыли в отпуск и переселились на дачи.

В воскресенье мы с Лёшкой навестили моих родителей. Рассказывали что-то смешное, в том числе про «нашего лучшего друга» Пашку. Мама хохотала: ей по нашим рассказам Пашка нравился. Папа тоже внимательно слушал, сдержанно улыбался. Он сидел на диване рядом со мной. Мы, как обычно, разговаривали мало. У папы с окружающими была установлена некая дистанция, переступить которую я не могла, хоть и завидовала подругам, которые панибратски обращались с отцами: называли смешными домашними прозвищами, тормошили, похлопывали по пузу или лысине. У нас дома ничего подобного не водилось.

Я не предполагала, что запомню тот вечер с родителями навсегда.

На следующий день Сергей Петрович послал меня в изолятор временного содержания – ИВС, а потом я должна была ехать в учебный центр – УЦ.

ИВС находился на Московском вокзале. Там я встретила Пашку, и мы зашли хлебнуть холодного пивка. Через некоторое время я спохватилась: меня ждали в УЦ! Пашка, настоящий друг, отправился проводить. Заместитель начальника УЦ был Пашкиным корешем – таким же, как он, раздолбаем.

Приехав в УЦ, мы предстали перед секретаршей, строгой дамой в очках.

– Тут психолог из управления, – без прелюдии начал Пашка, решив, что чем наглее, тем «правее» будем. – Доложите шефу.

Дама повернулась ко мне.

– Вы Вика? – тихо и как-то испуганно спросила она, приподняв очки.

– Да, – прошептала я.

– Вы знаете, где ваш отец?

Пашка усадил меня на диван. Очкастая дама торопливо подала стакан с водой, плеснув туда валерьянки. Я послушно выпила противную пахучую жидкость. Пашка и секретарша приглушенно переговаривались. Я всё слышала и понимала, хотя участвовать в разговоре не могла.

– Блин, тупорылая девчонка, не тяни кота за… рога, – наезжал на даму Пашка.

– Звонили из управления, – с достоинством отвечала та. – Её два часа нигде не могли найти.

– Что с её отцом? Умер?

– Он в реанимации. Сказали – вроде инсульт.

– Твой шеф на месте? У него машина на ходу?

– Он не даст.

Пашка схватил телефонную трубку и принялся звонить в управление.

– Алло, Петрович? Машина нужна, старшего психолога, пригони мухой. Что значит «забрали»? Для Громовой, в больницу к отцу ей надо… непонятливый какой. Тогда свою дай! Ну, и чёрт с тобой!.. Где тут местный аппарат?

Дама указала рукой.

Услышав начало Пашкиного разговора со следующим абонентом, я догадалась, что звонил он своему другу-раздолбаю, заместителю начальника УЦ. Дама как в воду глядела: машину в УЦ нам не дали, и Пашка обругал друга-раздолбая непечатным словом.

Следующий звонок был в ИВС. Разговор получился короткий.

– Дам, – сразу ответил начальник изолятора Егорыч, рябой мужик с честным лицом.

– Егорыч, ты – человек! Коньяком проставлюсь… Вик, тебе велено через пятнадцать минут стоять у выхода. Подъедет Бешеный.

Водитель по прозвищу Бешеный, по имени Костя, действительно примчал через пятнадцать минут. Стоя рядом с Пашкой у здания учебного центра, я наблюдала, как по тротуару несётся милицейский «уазик» с сиреной и мигалкой, как разлетаются в разные стороны испуганные пешеходы. Я подумала о том, что не зря сегодня, протестировав Бешеного, занесла его фамилию в тетрадку с чёрной наклейкой и надписью: «Сотрудники группы риска».