Дети окраин - Грозная Кира - Страница 8

– Идем ко мне! – приказным тоном сказал Пашка, когда мы все вышли из трамвая. И было понятно, кому персонально адресовано приглашение.

Однако Даша, удивив нас, отказалась:

– Спасибо, Паша, нет. Мне на Пионерскую, через весь город пилить.

– Я провожу, – помрачнев, сказал Паша.

И опустил косматую рыжую голову на Дашино плечо со сползшей сарафанной лямкой.

По его разбойничьему взгляду я догадалась: Пашка не сдался, он всё-таки рассчитывает на «чашку чая» в Дашином обществе.

– Проводи, – легко согласилась Даша. – Папа с мамой будут тебе признательны.

Пашка было загрустил. А потом повернулся к Алексею:

– Лёха! У тебя ведь родители живут на Пионерской?

– Да, ну и что? – пожал плечами Алексей.

– Ты говорил, они на даче сейчас? А ключи у тебя есть? Может, там посидим, а? – тихо и просительно, но настойчиво забормотал Пашка, придвигаясь к Алексею.

– Ну, не знаю, – Алексей был явно не готов к такому повороту событий.

Меня кольнуло нехорошее предчувствие, но… Так не хотелось возвращаться в девять вечера домой, в пустую квартиру! Лёшка тут же включит какой-нибудь футбол. А что буду делать я? Телевизор у нас один.

Нет, для меня вечер ещё не закончился! И Даша, как оказалась, не против того, чтобы «продолжить на Пионерской»: её и Лёшкины родители жили через дорогу.

– Лёш, – присоединилась и я, – правда, поехали? Там и переночуем.

Алексея подумал – и согласился. Ключи от «стариков» были у него при себе.

Что осталось в моей памяти от той вечеринки? То, что мы пили. И тупили. «Шуткой вечера» оказался рассказанный Пашкой анекдот о том, как милиционер в День милиции выступал со стихами собственного сочинения, в которых руководство порекомендовало заменять мат на «тра-та-та-та». И милиционер читал со сцены то, что осталось в сухом осадке: «Тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, тра-та-та-та-та и тра-та-та-та, советская наша милиция!»

Даша хохотала, как будто это и вправду было смешно.

– Вик, расскажи, как ты ствол уронила, – попросил Пашка, когда его шутки иссякли.

И тут же сам принялся рассказывать мою отнюдь не придуманную историю.

Объявили стрельбы. К управлению подали автобус, чтобы отвезти нас в тир. Сотрудники сдали в оружейку «карточки-заместители», получили свои пистолеты и пошли к служебному автобусу. А мне приспичило в туалет. Я сунула пистолет Макарова в карман штатской куртки, застегнула молнию и отправилась по нужде. Когда я вышла на улицу, автобуса не было. Что делать? Решила добираться на трамвае.

Я ехала, сидела у окна, никого не трогала. Рядом со мной плюхнулся подвыпивший чмырь. Клеился, тупо шутил, трогал мои коленки. Я огрызалась, злобно стряхивала с себя потные ручки. Подошёл контролер. У чмыря билета не было. Я расстегнула молнию на кармане и достала служебное удостоверение. Тут трамвай качнуло, и удостоверение упало на пол.

– О, ментяра! – глумливо произнёс чмырь.

И грязным ботинком наступил на священный документ.

Я наклонилась, и, не теряя достоинства, принялась тянуть удостоверение из-под прижавшего его ботинка. Вдруг раздался грохот: пистолет из кармана вывалился на пол!

Мне удалось завладеть удостоверением, затем я подняла пистолет, спокойно положила в карман, подняла голову… и тут увидела, что вокруг меня, в радиусе трёх метров, никого нет. Ни чмыря, ни тётки в спецовке, ни пассажиров. Вакуум.

Я доехала до места назначения, и там получила нереальных люлей от инструктора – за то, что опоздала на стрельбы, и за то, что явилась в тир в гражданской одежде.

– Кстати, я тебя в автобусе что-то не видел, – подозрительно проговорил инструктор, очевидно, поддаваясь самым страшным догадкам.

– Да была она, была, – заступился Пашка. – В последнем ряду сидела.

Сам же из-за инструкторской спины показал мне кулак.

Я лишь потом поняла, какими неприятностями могла обернуться та история.

– Ах-ха-ха! – смеялась Даша. – Ну, у вас и весело! Расскажите ещё что-нибудь!

И уже рассказывала я, потом Алексей, потом вновь Пашка…

К полуночи байки кончились – и началось нечто!

Расходившийся Алексей смахивал на Кинг-Конга. Меня ноги ещё водили по кое-каким нуждам, но исключительно по стеночке и мелкими шажками. Даша, похожая на сильно помятую хорошую девочку, ходила тошнить в туалет. Пашка, орущий: «Мы с тобой, Лёха, мля, Танго и Кэш!» – завершал картину под названием «Приплыли».

– Не пора ли на боковую? – предложил он, наконец.

И, сняв Дашу со своих колен, стал нежно, но неуклонно поджимать её к двери, ведущей в комнату Алексея.

– Нет, – вежливо, но твёрдо сказала Даша.

Пашка не понял, и тогда ему доходчиво объяснили.

– У меня есть жених Боренька. Мы скоро уедем в Германию, – произнесла Даша с приятной улыбкой.

– Что ж, – помолчав, глухо отозвался Пашка, поигрывая кухонным ножичком, – на моей совести не одна могилка. Будет и Боренькина, будет и твоя.

Даша, мгновенно протрезвев, изменилась в лице и перевела глаза с меня на Алексея и снова на меня.

– Дашка, иди спать, – посоветовал Алексей. – Закройся на замок. А мы этого героя проветрим.

Даша моментально скрылась в Лёшкиной комнате.

– Куда, куда? – Алексей, перехватив дёрнувшегося за девушкой Пашку, заботливо повёл его к входной двери. – Пойдём-ка, прогуляемся. У нас пиво кончилось.

До рассвета мы выгуливали Пашку, которого тянуло на подвиги. Дошли до Черной речки, до места дуэли Пушкина, где было безлюдно, и не горел ни один фонарь. Там пьяный Лёшка пытался чокнуться бутылкой пива с обелиском и «выпить с Александром Сергеичем». Пашка успел даже вздремнуть на лавочке, пока Лёшка не счёл, что Пушкин «поддержал компанию». Внезапно погрустнев, он тоже присел на лавочку. А Пашка вдруг подскочил и воскликнул: «Скорее, Лёха, замёрзнем!» – и, обхватив моего мужа и подталкивая в спину, заставил пробежать несколько метров. Так они и бежали «паровозиком», а я шла следом.

Наконец, мы добрались до шалмана, где праздновало ночь городское быдло. Из дверей тянуло шашлыком и куревом, на ступеньках лежала блевотина. Периодически вываливались на улицу пьяные, а то и окровавленные люди.

И закружились бешеной каруселью блеклые светильники, показавшиеся лампами роскошной люстры, когда мы ворвались на кабацкую танцплощадку и заплясали, как заводные буратины: безобразно, зато с каким куражом!

По возвращении Пашка вышиб дверь, ведущую к Даше, по-хозяйски вошёл и рухнул на диван рядом с ней, разбудив и напугав девушку.

На шум подоспел Алексей. Он щупал выдранный с мясом косяк, вертел в руках выпавший из двери замок, словно не веря в случившееся, и причитал:

– Пашка, сволочь, ты что наделал? Что родители скажут?

Даша, сонная и хмурая, встала в дверях. Она первая сообразила, что нужно сходить за совком и веником, подмела щепу и облупленную краску.

Пашка вырубился молниеносно, пришлось его расталкивать. Наконец, он проснулся и осознал содеянное. Сконфуженно матерясь, Пашка отправился искать в хозяйственном шкафчике молоток и гвозди. Он уродливо, как Бог на душу положил, вставил замок, которому не суждено было больше защёлкиваться, прибил косяк и, повернувшись к нам, развёл руками. Всем своим видом Пашка изображал раскаяние, но при этом словно торжествующе говорил: что поделаешь, такое я чучело…

– Убирайся, и чтобы я тебя больше не видел, рыжая морда! – в сердцах заорал Алексей.

– Ну и пожалуйста, ну и больше не увидишь, – обиженно прошепелявил Пашка.

У него это получилось: «ну и позялуйста, ну и больсе не увидись…» Сказывалось отсутствие нескольких зубов (видимо, утраченных на войне).

Мы с Дашей подмели мусор, убрали на кухне, помыли посуду. Потом Даша сказала:

– Я пойду домой.

– Я провожу, – упрямо выдернулся Пашка.

Даша не ответила, словно не слышала реплики. И он потрусил за ней следом, даже не попрощавшись с нами.