Святая покровительница лжецов - Пэтчетт Энн - Страница 13

– Понятно.

– Да ты не расстраивайся. Разберешься со всем за несколько дней. Я приехала неделю назад, а чувствую себя так, как будто всю жизнь тут живу.

Я попыталась представить себе, каково это – прожить здесь всю жизнь. Сердце от этого заныло еще сильнее.

– Что мне нужно знать? – вяло поинтересовалась я.

– Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к сестре Бернадетте или к сестре Серене. Сестра Эванджелина очень добрая, но совсем старая и почти ничего не видит. Сестра Лойола – стукачка. Сначала кажется такой милой, но каждое твое слово донесет до ушей матери Коринны.

– А сама мать Коринна?

– Ну, с ней ты уже познакомилась. И можешь не сомневаться: твое первое впечатление верно на все сто. – Энджи взглянула мне в глаза и добавила: – Ладно, кончай плакать.

Для меня оставалось загадкой, зачем в доме на сотню комнат и двадцать пять обитательниц селить нас по двое. Я осторожно спросила об этом Энджи, давая ей понять, что я совсем не против нашего с ней соседства, но мне просто любопытно. И она рассказала, что много лет назад здесь вообще было устроено нечто вроде огромной больничной палаты: в бывшем бальном зале рядами расставили кровати, на которых спали девушки. А потом одна из них заболела оспой, и болезнь перекинулась на остальных.

– Дети рождались слепыми или без ручек, – говорила она. – Представляешь? Твои соседки рожают уродов, и ты знаешь, что с тобой будет то же самое, но ничего не можешь изменить, и тебе остается только ждать, пока это произойдет. После этого случая они расселили всех по отдельным номерам. Утверждают, что нельзя предоставить каждой собственную комнату, потому что не хватит денег на отопление. Поэтому и не открывают другие помещения. На самом деле они не хотят, чтобы мы оставались в одиночестве, или, как любит повторять мать Коринна, потому что «это противоестественно».

Я никогда не жила в одной комнате ни с кем, кроме Томаса.

Я надела чистое платье. В Арканзасе мать Билли выстирала и выгладила те немногие вещи, которые я взяла с собой. Единственным, что сохранилось от былого шика отеля «Луиза», была традиция собираться в теплое время года в пять часов на передней веранде. Бурбон с содовой был категорически запрещен, но мы, словно подгоняемые ритуалом, приходили, садились в кресла и созерцали вид на пастбище за домом Клаттербаков.

– Ты должна с уважением относиться к тем, кто здесь дольше тебя, – предупредила меня Энджи, когда мы спускались по лестнице. – Чем ближе срок, тем все внимательнее к девушке, – например, за ужином приносят ей тарелку или пододвигают стул. И это, знаешь ли, правильно, потому что рано или поздно с каждой из нас будет то же самое. Сейчас таких три: Шарлотта, Нора и Лолли, и все три уже перехаживают две недели. Как-то многовато получается, да еще одновременно. Все из-за этого переживают.

На стенах вдоль лестницы висели большие картины, в основном портреты красивой темноглазой женщины. Позже я выяснила, что это портреты Луизы. Луиза с забранными вверх волосами стоит перед камином. Луиза с распущенными волосами прогуливается по саду. Луиза с Льюисом; его рука лежит у нее на плече. Я пришла к выводу, что почти все свое время она тратила на то, чтобы позировать художнику. У основания лестницы к стене была прикреплена маленькая чаша со святой водой. Энджи привычно опустила в нее пальцы и перекрестилась, и я, мгновение поколебавшись, повторила ее жест.

Мы вышли на веранду в середине августовского дня в Хабите, штат Кентукки. Было жарко, но не так, как во Флагстаффе, Амарилло и Оклахома-Сити. Все лето шли обильные дожди, и трава на лугу была сочной и темной. Я никогда не видела таких пышных древесных крон и такой густой растительности, покрывавшей все пространство пастбища. Кентукки представлялся мне какой-то отдельной страной, а «Святая Елизавета» – особой страной внутри этой страны; и вот на веранде этой роскошной когда-то гостиницы сидели двадцать пять беременных женщин в просторных платьях, из-под которых выпирали огромные животы, пили из красивых стаканов чай со льдом и любовались заходом солнца. Я не могла определить, которые из них уже две недели перехаживают. Мне казалось, что они все перехаживают две недели. Я внимательно всматривалась в лица. Судя по их выражению, они напрочь забыли, кто они и зачем здесь; возможно даже, им чудится, что их мужья сейчас переодеваются наверху и скоро спустятся на веранду, чтобы поцеловать их и окинуть горделивым взглядом свое нарождающееся семейство. Время от времени одна из девушек отрывалась от группы, спускалась по ступенькам и выходила на луг, где, наверное, воображала себя единственной в мире женщиной, у которой скоро будет ребенок.

В шесть вечера на веранде появилась монахиня, которую Энджи назвала сестрой Лойолой, и позвонила в колокольчик. Девушки, помогая друг другу и смеясь, нарочито неуклюже выбирались из кресел.

– Ох, этот чертов колокольчик, – шепнула мне Энджи. – Как будто нельзя просто сказать, что пора ужинать.

Я повернулась ко входу в отель и заметила, что туда же направляется мужчина. Это был единственный мужчина, какого я увидела после приезда сюда, и мне стало интересно: может, он приехал кого-то забрать?

– Кто это? – спросила я.

– А, это Сон, – ответила Энджи и помахала ему.

Он тоже помахал ей и улыбнулся.

Он был огромного роста, навскидку шесть футов шесть дюймов. Не толстый, а большой и крепкий, как дуб. Его поднятая рука раскачивалась, как ветка дерева под ветром.

– Он тут все чинит. Сона все обожают.

Я не поняла, что она имеет в виду: то ли в него действительно все влюблены, то ли это такая местная шутка, но спросить не успела, потому что Энджи уже шагнула в столовую.

Мы встали под канделябрами и прочли молитву: «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары…»

За каждый стол сажали девушек примерно одной категории. Категорию определял месяц будущих родов, то есть я попала в февральскую группу. За главным столом расположились Шарлотта, Нора и Лолли из августовской категории и еще две девушки, которым тоже вскоре предстояло родить. В том, что они сидели за отдельным столом, был особый смысл: они как будто подчеркивали, что не хотят быть рядом с теми, кто появился здесь недавно. К девятому месяцу беременности они успевали пресытиться всем, с чем вскоре расстанутся: подругами, этим домом, собственным ребенком. Они не собирались завязывать новые знакомства. За нашим столом сидели Реджина, у которой срок был в январе, и Беатрис, срок в декабре. По словам Беатрис – женщины ширококостной и сильной, – она работала наравне с мужчинами на шахте на востоке Кентукки.

– Держу пари, что ты хорошо поработала с мужчинами, – сказала Энджи и засмеялась собственной шутке.

Я удивилась: она здесь всего неделю, а ведет себя так дерзко. Беатрис явно была не из тех, кого можно безнаказанно обижать. Но она только хмыкнула и налила себе еще стакан молока. Живот у нее был почти такой же большой, как у представительниц октябрьской группы.

– У нас в роду много близнецов, – сказала она и улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы – крупные, белые и ровные. – Моя бабушка – близнец.

– Кошмар, – прокомментировала Энджи.

– Если у меня будет двойня, – продолжила Беатрис, – может, одного я себе оставлю.

Но никто не засмеялся, а не проронившая за все это время ни слова Реджина отвернулась. К концу первого дня здесь я уже усвоила, что возможность оставить ребенка – не тема для шуток. Никто из нас не мог себе этого позволить. Именно поэтому мы были здесь.

Ужин мы доедали в молчании. Он был невкусный – переваренные овощи, плавающее в лужицах жира мясо, – но обильный.

– Готовит сестра Эванджелина, – шепнула мне Беатрис, как будто это все объясняло.

Я отодвинула тарелку, потому что у меня вдруг пропал аппетит.

– Ешь давай, – весело подбодрила меня Энджи. – У нас тут идет настоящая битва за вес. Я за неделю прибавила четыре фунта. «Чем больше наберете, тем лучше» – так утверждает сестра Лойола.