Святая покровительница лжецов - Пэтчетт Энн - Страница 5

Он приехал за мной на голубом «Додже Дарте» с широкими сиденьями. У нас с матерью не было автомобиля, так что я радовалась любой возможности прокатиться на машине. Я опустила стекло и подставила лицо вечернему ветерку. Томас вез меня на ужин в полном молчании. Просторные улицы были застроены маленькими домами, абсолютно одинаковыми, за исключением какой-нибудь мелкой детали: живой изгороди у фасада, панорамных окон, гаража. Дома были выкрашены в леденцовые цвета – светло-оранжевый, или розовый, или сливочно-желтый. Ровные дорожки, аккуратно подстриженные лужайки. Наверняка и все остальное там такое же. Я рассмотрела один из домов, а потом закрыла глаза. Когда я открыла их через целый квартал, передо мной вырос тот же самый дом. Мне нравилась эта игра, и я играла в нее всякий раз, когда ехала в машине с очередным поклонником, особенно если ему нечего было сказать.

Томас Клинтон плохо управлялся со словами. Пока мы ждали свой заказ, ему удалось сообщить мне, что после колледжа он собирается работать учителем математики. По-моему, он успешнее выразил бы свои чувства, если бы написал на салфетке пару уравнений. Сколько процентов своего сердца он отдал мне по сравнению с долей, отведенной родителям и работе. Он ловко обращался с цифрами и мог их объяснить, но в итальянском ресторане, гоняя телячий стейк от одного края тарелки к другому, растерялся. Никакой романтичной атмосферы, в которой долгое молчание исполнено глубокого смысла, здесь не было и в помине. Светлый чистый зал; официантки, в строгой форме больше похожие на медсестер. Та, что обслуживала нас, без конца подходила к нашему столику, потому что было поздно и остальные клиенты уже расплатились и ушли.

– Не нравится? – спросила она Томаса, показывая на тарелку. – Если что-то не так, скажите, ладно?

Это была блондинка лет пятидесяти с небольшим, c волосами, напоминающими пук сахарной ваты.

– Все хорошо, – успокоил он ее, отрезая кусочек мяса. – Очень вкусно.

– Надеюсь. Вот вашей подруге понравилось. Смотрите, она почти все съела. – Она наклонилась ко мне, словно собиралась что-то сообщить по секрету: – У нас отличный чизкейк. Вам можно, вы худенькая. Если еще осталось место, советую подумать.

В ее непринужденной манере было что-то такое, от чего наше молчание странным образом сделалось совсем невыносимым.

– Мне только кофе, – сказала я.

– Почему я и говорю, возьмите еще чизкейк, – вздохнула она. – А вы отказываетесь. Кофе без чизкейка – совсем не то.

Она отошла, и мне сразу захотелось, чтобы она вернулась. У меня был опыт первых свиданий, включая всю их ужасную специфику, но большинство моих прежних кавалеров в основном трещали не закрывая рта, изо всех сил стараясь произвести на меня впечатление.

– Я знаю, вы работаете в «Симмз», – наконец-то выдавил Томас, не поднимая глаз от стола.

Официантка унесла наши тарелки, но настояла на том, чтобы упаковать несъеденный стейк и отдать его Томасу с собой, хоть тот и отказывался.

– Ничего, сейчас не хотите, – возразила она, ставя на стол между нами белый пакет, – зато завтра наверняка с удовольствием съедите на обед.

– Да, я работаю в «Симмз», – подтвердила я. – Занимаюсь графиком поставок.

– Знаю. Видел как-то утром, как вы входите в здание фабрики. Я как раз проезжал мимо.

Он замолчал, а я ждала продолжения, которое явно должно было последовать.

– Вы заметили меня в церкви?

– Да, я встречал вас в церкви. Вы приходите с какой-то женщиной, – кивнул он.

– С матерью.

– С матерью, – повторил он. – Я так и подумал, что это, наверное, ваша мать.

Я повернула голову к окну, боясь смутить Томаса слишком долгим взглядом. Я искренне сочувствовала ему – не злилась и не раздражалась, как это бывало со многими другими. Я хотела тоже что-нибудь сказать и искала, о чем бы поговорить, но наша беседа текла в таком тоне, что просто обмениваться словами оказалось очень трудно.

– Пожалуй, я бы прогулялась, – предложила я, обращаясь к окну.

Пока он расплачивался, я ждала у двери. Официантка пожелала нам доброй ночи и вышла вслед за нами на крыльцо, вручив Томасу пакет со стейком, который он забыл на столике.

– Вы оба такие милые, – похвалила она. – Хорошего вам вечера.

Насчет ветра я не ошиблась, но, к сожалению, моя юбка под его порывами стала похожа на развевающийся у нас за спиной флаг. На улице уже стемнело, а на пляже Империал-бич, куда мы спустились, перейдя через автостраду, было еще темнее, и я надеялась, что он этого не заметит. Звезды не светили, и только от волн исходил жалкий намек на свет. Днем было жарко, но к вечеру посвежело, и я ощутила запах – пахло не песком, солью или водой, а всем этим вместе. Мы остановились, и я, чтобы удержать равновесие, положила на плечо Томасу Клинтону ладонь и сняла босоножки. Я почувствовала, как он напрягся, словно испугался или забыл о моем присутствии, но, когда я отстранилась, взял меня за руку и прижал ее рядом с воротником своей рубашки. Так мы с ним и стояли. Было в этом жесте, странном и неожиданном, что-то такое, из-за чего у меня мелькнула мысль, как бы мне не простоять здесь всю ночь.

– Я знал, что в церковь вы ходите с матерью, – наконец произнес он.

Он стоял лицом к морю. Он говорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его сквозь шум волн. Просить его повторить я не рискнула, понимая, что если он замолчит, то больше не скажет ни слова.

– Я знал, что это ваша мать. Знал, где вы работаете и где живете. Однажды утром я ехал за вами, когда вы шли от дома до «Симмз».

Я едва не хихикнула, посчитав это шуткой, но вовремя догадалась, что он абсолютно серьезен. Ветер поднимал с пляжа песок и задирал мне юбку.

– Не однажды утром, гораздо чаще, – спокойно добавил он. – Нет, я не сошел с ума. Господи, никакой я не сумасшедший. Дело в вас, Роуз. Когда я увидел вас в церкви… Увидел, как вы опускаете лоб на ладони, когда стоите на коленях… – Он пробежался своими пальцами по моим; его рука дрожала. – Я сел прямо за вами. Я смотрел сзади на вашу шею. И на ваше платье. – Он сильнее притиснул мою ладонь к своему плечу, но на меня даже не покосился. – Каждую неделю я собирался заговорить с вами – и вот наконец сделал это. Сегодня. Каждый вечер я сидел здесь и представлял, как скажу вам все. Все, о чем думаю. Так продолжалось семь месяцев. Вы решите, что я сумасшедший, но я не могу вам не признаться.

Сердце у меня колотилось так быстро, что я была не в состоянии думать ни о чем другом, кроме того, что и его сердце колотится так же быстро. Мое сердце бьется так же быстро, как его.

– Мне пришлось ждать, пока мысль о том, что я ничего вам не скажу, стала невыносимее мысли, что я должен вам все сказать. Есть ли тут хоть какая-то логика? И вот я увидел, как вы в одиночестве едите свой обед. Это было недалеко отсюда. Я вас не искал, но вы оказались рядом. Я привык думать, что мне достаточно хранить в душе ваш образ. И смотреть, когда захочу, на ваше лицо. На ваше прекрасное лицо.

Он замолчал и, по-прежнему глядя на океан, втянул воздух. Ветер поднял высокие волны. Черные, как ночь, хотя днем они были синими, как небо. Глаза у меня привыкли к темноте, и я смогла его рассмотреть. У него были светлые волосы, и он носил очки в тонкой металлической оправе. Красивый парень. Раньше я не задумывалась о его внешности. Помню, я заплакала, но не могу с уверенностью объяснить почему. Возможно потому, что очень долго ждала, пока услышу от кого-нибудь нечто подобное. Это звучало невероятно романтично. Чего только не навоображаешь, когда тебе девятнадцать! Можешь даже отказаться от всего, что составляет твою жизнь, и по единственной причине: какой-то человек сказал тебе на темном пляже что-то такое, что прозвучало романтично.

Он не сделал ко мне ни малейшего движения, но почему-то это произвело на меня особенно сильное впечатление. Другие парни, которым я дала от ворот поворот, все как один, целуя меня, выдергивали у меня из пояса юбки блузку и норовили облапать живот. Они не скрывали, чего хотят, тянулись к моей груди, шее, бедрам. Но я была сильнее любого из них. Мне ничего не стоило вывернуться из объятий и шагнуть в море, или попросить их отвезти меня домой, или просто уйти. Однако до сегодняшнего вечера я не догадывалась, что они чувствовали, когда пытались прижаться щекой к моей груди и удержать меня возле себя. Какое это было бы для них блаженство. Но я не позволяла им лишнего. В темноте на месте Томаса Клинтона мог оказаться кто угодно, но мне почудилось, что именно он понимает меня, как понимает только Господь Бог. Чем дольше мы молча стояли там и моя рука оставалась зажатой между его рукой и плечом, тем ярче мое подсознание расцвечивало сказанные им слова, пока они не забурлили у меня в желудке и груди и не растеклись по конечностям, как будто то была моя кровь. Ну да, моя собственная кровь. Самое примитивное проявление сексуального желания в девятнадцать лет на темном майском пляже у Тихого океана в Южной Калифорнии. Но я была слишком неопытной и приняла его за божественный знак.