Бизнес-леди замка Лавенбри - Соколова Надежда - Страница 4

Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь — просто так, без причины. Марта однажды заметила это и чуть подняла бровь. Но ничего не сказала. Лизбет — тоже. Иоланта — та просто улыбнулась в ответ. Они знали. Может быть, не всё. Но что-то. И это было хорошо. Потому что они были рядом. И потому что они не лезли. Не спрашивали. Не советовали. Просто были. Как всегда.

Письмо пришло вечером — магвестником, как обычно. Серебристый овал вспыхнул в холле, и из него выпал конверт. Я как раз шла из мастерских — проверяла, как идут заказы, — и остановилась. Подняла. Почерк я узнала сразу — ровный, чёткий, без завитков. Эдвард.

Я не стала читать в холле. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь, села в кресло у окна. Сломала печать. Развернула лист.

«Виктория, — писал он. — Отец поправляется. Лекарь говорит, что опасность миновала. Он ещё слаб, но уже садится в постели, разговаривает, даже ворчит — как раньше. Это хороший знак. Ричард остаётся с ним. Я могу уехать на несколько дней. Если вы позволите — я приеду в замок. Один. Без Ричарда, без отца. Только я. Через несколько дней. Напишите, когда будет удобно. Я жду. Эдвард».

Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Отец поправляется. Опасность миновала. Эдвард может уехать. Один. Ко мне.

Я сидела и смотрела на лист. Буквы расплывались — не потому, что я плакала, а потому, что руки дрожали. Я не знала, что чувствую. Радость — да. Облегчение — да. Но и что-то ещё. Что-то, что было похоже на страх. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что я могла почувствовать. Что уже чувствовала.

Я встала. Прошлась по комнате. Потом села за стол. Взяла перо, чернила, пергамент. Написала: «Эдвард, я рада, что ваш отец поправляется. Приезжайте. Через несколько дней — хорошо. Комната для вас найдётся. Я буду ждать. Виктория». Коротко. Вежливо. Достойно. Как всегда. Но я знала: за этими словами — больше. Намного больше. Я запечатала письмо и велела отправить с вестником. Потом откинулась в кресле и посмотрела в окно.

За ним темнело. Весна шла. Я не знала, что будет. Не знала, что скажу. Не знала, как буду себя вести. Но я знала: я хочу, чтобы он приехал. Хочу, чтобы он был здесь. Хочу, чтобы он сидел в кресле у камина. Пил чай. Говорил. Молчал. Просто был. Рядом.

Я улыбнулась — сама не заметила, как. Потом встала и пошла вниз — к Эсте, к Джеку. Надо было подготовиться.

Глава 4

Эдвард приехал через четыре дня — как и обещал. Я услышала стук копыт и скрип колёс ещё из гостиной. Выглянула в окно. Карета — та же тёмно-серая, без гербов, — остановилась у крыльца. Из неё вышел Эдвард, а за ним — пожилой мужчина в тёмном сюртуке, с саквояжем в руках. Камердинер. Я видела его впервые, но поняла сразу — по тому, как он держался, как шёл за Эдвардом, как нёс его вещи. Слуга. Преданный. Старый.

Я вышла на крыльцо. Эдвард поднялся по ступеням — усталый с дороги, но с тем же спокойным лицом. Увидев меня, он чуть улыбнулся — уголками губ.

— Госпожа Виктория. Благодарю, что позволили приехать.

— Найр Эдвард. Рады вас видеть. Прошу, проходите.

Он обернулся к камердинеру.

— Это Томас. Он со мной с детства. Если можно — комнату для него. Рядом с моей.

— Конечно, — сказала я. — Эста проводит и вас, и его.

Эста уже ждала в холле. Она повела Томаса наверх — устраивать. Эдвард остался стоять в холле, оглядываясь. Я видела, что он смотрит — на лестницу, на портреты, на свечи, на людей, которые проходили мимо. Он не оценивал. Он просто смотрел. Как в прошлый раз. Как будто хотел понять, чем живёт этот дом. И, может быть, — как я живу в нём.

— Вы голодны с дороги? — спросила я. — Обед готов. Прошу.

Он кивнул, и я повела его в столовую. Стол был накрыт на двоих — я велела подать суп, жареную оленину с овощами, свежий хлеб, сыр, вино. Эдвард ел не спеша, с достоинством, и мы разговаривали — о дороге, о погоде, о том, что весна в этом году ранняя. Он рассказывал об отце — как тот поправляется, как ворчит, как требует, чтобы ему приносили газеты и книги. Я слушала и видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.

После обеда мы перешли в большую гостиную. Я велела подать чай. Мы сели у камина — он в кресло, я в своё, — и разговор пошёл своим чередом. О замке, о мастерских, о заказах, о посуде для императрицы. Он спрашивал — не из вежливости, а потому, что ему было интересно. Я отвечала. И чувствовала, что мне легко. Не потому, что он был сыном герцога. А потому, что он был собой — спокойным, внимательным, честным.

Томас появился через час — тихо, незаметно. Он встал у двери, сложив руки, и ждал. Эдвард обернулся.

— Томас, ты можешь идти. Отдохни. Я здесь не один.

Томас кивнул и вышел — так же тихо, как вошёл. Я посмотрела на Эдварда.

— Он всегда с вами?

— Всегда, — сказал Эдвард. — С детства. Он был моей нянькой, потом — камердинером. Он знает обо мне больше, чем кто-либо. И молчит. Это редкость.

Я кивнула. Потом сказала:

— Он может остаться здесь. В замке. Если вам нужно — на день, на два. Комната есть. Еда есть.

Эдвард посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом. Потом сказал:

— Спасибо. Я запомню.

Эдвард остался в замке на несколько дней — не на один, не на два, а на пять. Он не говорил, сколько пробудет, и я не спрашивала. Просто утром он спускался к завтраку, и я видела, что он здесь. Что он не уехал. Что он остался.

Дни шли размеренно, без спешки. Утром мы завтракали вместе — в столовой, за столом у окна. Он ел мало, но с аппетитом, и мы разговаривали. О том, как спалось. О погоде. О том, что весна в этом году ранняя. Иногда — о делах. Он спрашивал о заказах, о мастерских, о том, как продвигается работа. Я отвечала. Иногда — он рассказывал об отце. О том, как тот поправляется. О том, как ворчит. О том, как требует, чтобы ему приносили газеты. Я слушала. И видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.

После завтрака он уходил — не гулять, не отдыхать. Работать. Он помогал Джеку с бумагами — разбирал счета, проверял списки, составлял отчёты. Он помогал Брану в скорняжной — не потому, что умел, а потому, что хотел. Он держал инструменты, подавал кожу, смотрел, как Бран режет. Тим — маленький ученик — сначала боялся его, потом привык. Эдвард играл с ним в камешки — на полу, в углу мастерской. Я видела это однажды и остановилась. Он сидел на корточках, серьёзный, и бросал камешки. Тим смеялся. Эдвард — тоже. Тихо. По-настоящему.

Он ходил по мастерским — не как гость, а как человек, который хочет понять. Заходил к швеям — смотрел, как Марта кроит. Заходил к художницам — стоял у мольберта Иоланты, смотрел, как она смешивает краски. Заходил к переписчицам — листал книги, которые они делали. Заходил к Розе — держал в руках тарелку, которую она расписывала. Он не мешал. Не давал советов. Просто смотрел. И я видела, что девушки его не боятся. Что они привыкли к нему. Что они даже рады — потому что он был вежлив. И честен. И не смотрел свысока.

Иногда он выходил во двор — с Джеком, с мужиками. Смотрел, как чинят печь для Розы. Как строят новую коптильню. Как чинят крышу на старом флигеле. Он не стоял в стороне — брал инструмент, подавал, держал. Мужики сначала косились — герцогский сын, — потом привыкли. Он был свой. Не по крови — по делу.

Вечерами мы сидели в большой гостиной — у камина. Я — в своём кресле. Он — в кресле напротив. Читали. Или разговаривали. Или молчали. Молчание с ним было не неловким — спокойным. Как будто нам не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга. Иногда он рассказывал о своём имении — северном, далёком. О том, как там холодно зимой. О том, как он управляет делами. О том, как мечтает о чём-то другом. Я не спрашивала, о чём. Он не говорил. Но я видела — по его глазам, по тому, как он смотрел на огонь, — что он ищет. Что он хочет чего-то, чего у него нет. Может быть, покоя. Может быть, дома. Может быть, меня.