Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ) - Скофилд Майкл - Страница 10

Утром я спустилась раньше остальных.

Кухня встретила меня вчерашним беспорядком. На столе остался открытый пузырек лекарского настоя, у очага — зола, в раковине — две миски. Я вымыла миски одной рукой, потом попыталась поднять тяжелый чайник и тут же поставила обратно.

— Лекарь, кажется, велела беречь запястье.

Рейнар стоял в дверях босой, в рубашке с расстегнутым воротом. Волосы после сна топорщились с одной стороны.

Я настолько не ожидала увидеть его таким, что забыла ответить.

Он подошел к очагу, посмотрел на чайник и взял его сам.

— Я могла позвать, — сказала я.

— Могли.

— Не хотела будить.

— Тогда вода могла подождать.

Валент тоже умел говорить спокойно. От этого я до сих пор иногда слышала упрек там, где его не было. Я прислушалась к себе и обнаружила, что уже собираюсь перечислить все полезное, что успела сделать.

Вместо этого села на табурет.

— Доброе утро, — произнесла я.

Рейнар оглянулся.

— Доброе.

На щеке у него остался бледный след от подушки. Я посмотрела на чайник.

После завтрака мы занялись письмами.

Рейнар предложил вызвать писца домой, но я покачала головой.

— Я хочу прийти сама.

— На вас будут смотреть.

— Все равно будут.

Он помолчал.

— Тогда я провожу до конторы и подожду снаружи.

Торен, сидевший у окна с перевязанной рукой, поднял глаза от хлеба.

— И возьмешь плащ.

— Тепло.

— Шрам и лицо в городских сплетнях описали не хуже ее платья.

Рейнар взял плащ.

На улице я держала руки перед собой, чтобы юбка не цеплялась за больное колено. Собственное платье хозяйка смотрителя вернула в узле; я еще не успела его привести в порядок и оставалась в чужих вещах. Мне казалось, что это сразу видно каждому.

В конторе пахло сургучом и мокрыми зонтиками. Писец попросил назвать имя, потом посмотрел на меня поверх очков.

— Ровен? Из Ларена?

— Да.

Он перевел взгляд на окно. Рейнар ждал у противоположной стены, возле лавки медника.

— Господин Астен…

— Не будет присутствовать при составлении заявления, — закончила я. — Я хочу, чтобы вы это отметили.

Писец придвинул чистый лист.

Ночные наброски я разложила на столе. На обороте одного все еще виднелось объявление. Он прочел его и больше не задавал вопросов, на которые я уже ответила.

Мне пришлось вспомнить, какая именно контора удостоверяла доверенность, назвать управляющего складов и торговый дом, через который шли платежи. Я боялась, что не сумею. Но за последние шесть лет видела эти счета столько раз, даже когда мне запрещали в них вмешиваться, что названия пришли одно за другим.

Когда писец спросил номер доверенности, я покачала головой.

— Не помню. Копия осталась дома.

— Дата и стороны известны. Для запроса достаточно.

Никто не сказал, что без одной забытой цифры я опять должна стать беспомощной.

Отзыв направили удостоверившему доверенность писцу в Ларене и управляющему моим имуществом. Отдельное уведомление о прекращении помолвки — Валенту. Заявление о добровольном отъезде приняли для передачи в городскую судебную канцелярию; копию с отметкой я получила на руки. Еще одну отправили в столицу обычной зарегистрированной почтой.

Я попросила, чтобы адрес проживания указывался только для ответа конторы и не стоял в извещении Орсану.

— Он может узнать его и без нас, — предупредил писец.

— Я понимаю. Но не хочу помогать.

Он впервые едва заметно улыбнулся.

За работу пришлось отдать больше серебра, чем я рассчитывала. Пальцы замерли над кошельком, когда я увидела оставшееся. Писец терпеливо ждал.

Мне вспомнились серьги в дорожной сумке.

Я заплатила.

На улице Рейнар спросил:

— Все получилось?

— Бумаги приняты. Дальше будут проверять. Валент может заявить, что на меня давят.

— Заявит.

— Тогда я повторю лично.

Я показала ему копию.

Он не потянулся за листом, пока я сама не протянула его. Прочел, вернул.

— Я бы убрал «вследствие возникшего недоверия» из уведомления о помолвке, — заметил он.

— Почему?

— Об этом начнут спорить. О вашем решении спорить труднее.

— Поздно. Уже отправлено.

— Значит, оставим спорить.

Я посмотрела на него, и он чуть приподнял бровь.

Кажется, это была шутка.

Я даже улыбнулась.

На обратном пути мы купили простое темно-синее платье, белье и моток ниток. Я настояла, что заплачу сама, потом долго выбирала между двумя дешевыми тканями.

Рейнар терпеливо стоял у двери.

— Вам скучно? — спросила я.

— Мне холодно. Хозяйка держит дверь открытой.

Я обернулась к распахнутой двери и рассмеялась. Тихо, коротко, с неожиданным облегчением. Он не делал из моего выбора важного испытания. Ему действительно было холодно.

Пока я переодевалась дома, Торен ушел спать, а Рейнар разложил на столе бумаги.

— То, что собирался показать вам на перевозе, — сказал он, когда я вошла.

Плотный сверток сохранился почти сухим. На наружной обертке расплылось только одно пятно. Рейнар вынул несколько сшитых листов и положил передо мной.

Заверенная выписка из материалов расследования об убийстве Габриэля Ровена.

Я увидела отцовское имя, и утреннее облегчение пропало.

— Можно позже, — сказал Рейнар.

— Нет. Сейчас.

Он поставил рядом чернильницу, нож для бумаги и чистые листы.

Нож был плохой, слишком толстый. Я автоматически переложила его подальше и достала из сумки свой переплетный.

Рейнар заметил.

— Наконец-то оружие пригодится по назначению?

— Если не придется защищаться от вашей похлебки.

Он неожиданно улыбнулся, и я поняла, что до этого видела только короткие, сдержанные движения его рта. Настоящая улыбка сделала его моложе.

Потом я прочла первую страницу, и улыбаться перестала.

Из выписки следовало, что отец собирался свидетельствовать о злоупотреблениях Рейнара на перевале. Что Рейнар требовал прекратить проверку. Что последняя встреча должна была состояться в отцовской складской конторе, где его и убили.

Я провела пальцем вдоль строки.

— Это чьи слова?

— Следователя.

— А это?

— Цитата из письма вашего отца.

— Здесь нет кавычек.

Рейнар наклонился.

— В копии могли опустить.

— Могли. А могли соединить два разных утверждения.

Я взяла чистый лист и выписала отдельно то, что было представлено как отцовские слова. «Распоряжение Астена следует отменить». «Дальнейшая проверка поставит под угрозу исполнение обязательств». Ниже, уже от имени следователя, говорилось: Габриэль Ровен считал действия Астена незаконными и опасался его вмешательства.

— Вы не видите разницы? — спросила я.

Рейнар прочел еще раз.

— Первое может относиться к закрытию перевала.

— Да. А второе — быть чужим доводом, который отец записал для проверки. Он так работал. Сначала выписывал позицию другой стороны, потом отвечал на каждый пункт. Иногда на следующем листе.

Я увидела его стол: три стопки, песочницу у локтя, два карандаша, один постоянно терявшийся за ухом. Отец раздражался, когда я переставляла чашку, но сам мог засунуть важное письмо в раскрытую книгу и искать до вечера.

Я сжала переплетный нож.

— Когда Валент показывал вам письма, что вы видели? — спросил Рейнар.

— Верх листа. Подпись. Несколько строк.

Говорить это вслух было мучительно.

— Мне дали прочесть, но я… Я смотрела на почерк. Хотела услышать отцовский голос. Валент говорил, что пока нельзя брать бумаги домой, они приобщены к делу. Я боялась испортить расследование вопросами.

Рейнар не отвел глаз.

— Вы подтвердили подлинность письма?

— Подлинность почерка. Так было написано в моем заявлении. Но дальше Валент говорил всем, что я подтвердила письма целиком.

— Это разные вещи.

— Я знаю. Теперь знаю.

Он подвинул ко мне чашку, потом убрал руку, заметив, как я посмотрела на воду.