Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 10

«Тук-т» я, кстати, так и не услышал. Я знал, что оно там, Мири мне даже проиграла запись, замедленную в восемь раз, где было слышно, как третий клапан закрывается с ленцой, вроде двери, которую придерживает сквозняк. Но живым ухом, на рабочем такте, эти двадцать миллисекунд не брались никак. И это было по-своему честно: Мири слышала то, чего не мог я. У напарницы должно быть что-то свое.

«Огород» вывалился из перехода к концу вторых суток, и после «Пыльной» он смотрелся как курорт после карьера. Агрокомплекс «Полоса-три»: три вращающихся кольца, из которых два светились изнутри теплым желто-зеленым светом теплиц, а третье стояло темное, законсервированное. Вокруг колец вилась мошкара малых бортов: фермерские челноки, рефрижераторы, чей-то прогулочный катер, невесть что забывший в овощном сердце сектора.

Стыковку Юсса выполнила со своей обычной оскорбительной простотой: причальный захват взял нас с первого раза, мягко, как берут яйцо. Я к тому времени уже понял, что вот это «у Юссы не бывает со второй», это не лихость, а тридцать один год выглаженной руки, и что учиться тут можно только одним способом: смотреть и завидовать.

А потом открылась рампа, и «Огород» сделал то, чего не делала со мной еще ни одна станция: он запах.

Он запах зеленью, мокрой землей, теплой органикой, чем-то цветущим, и все это разом, плотно, в лицо. Я стоял на рампе, как ударенный, и вспоминал, где я слышал этот запах раньше. Вспомнил: нигде. На Целине так не пахло никогда, на Целине зелень жила в консервных банках. В Академии пахло озоном и полиролью. Этот запах я знал не носом. Я знал его из книжек, теоретически, как знают слово на мертвом языке, и вот теперь мне его перевели.

Весь урожай отсюда уходил имперским продовольственным подрядом в ядро, а сама станция ела концентрат из наших же контейнеров, и это была первая тарифная сетка, которую я понял носом раньше, чем глазами.

— Чего встал. — Ботва прошел мимо меня с пустыми ящиками, и в голосе у него было понимание. — Все встают. Потом привыкают. Пошли, поможешь.

Помогать Ботве оказалось отдельной статьей культурной программы. Пока Хеда с Прулем сдавали двадцать контейнеров оборудования, кок вел закупку: рассада для грядки, свежие овощи на камбуз, специи, и торговался он так, что я, выросший на целинском рынке, встал в почтительную стойку с первой минуты. Работал он молча. Подходил, брал товар, смотрел на продавца. Продавец называл цену. Ботва продолжал смотреть. Продавец называл другую цену. Ботва смотрел. Где-то на третьей-четвертой цене продавец сдавался, и Ботва кивал, один раз, как ставят печать. За сорок минут он ни разу не открыл рта, и сэкономил, по моим подсчетам, кредита четыре.

Уже на камбузе, пока Ботва раскладывал рассаду, я не выдержал:

— Это у вас у всех так? У грундов?

— Нет. — Ботва вернулся к рассаде. И, подумав, разъяснил развернуто: — Говорить, дорого.

Погрузка белковых брикетов заняла вечер. Брикеты шли в стандартной таре, но станционная таможня, два скучающих инспектора, вскрыла три ящика на выбор и долго, с подозрением, нюхала содержимое. Пруль объяснил мне вполголоса, что полгода назад тут накрыли партию, где под брикетами ехало кое-что покрепче брикетов, и с тех пор нюхают все, что движется, а что не движется, нюхают дважды. На нас, впрочем, инспекторы смотрели лениво: репутация борта, как я начал понимать, тоже груз, и «Пеликан» свой возил давно.

К ночи по бортовому времени мы были закрыты, опечатаны и поставлены в очередь на отход, четвертыми, окно в шесть двадцать утра. До окна оставалось семь часов. До конца срока Мири, по ее же уточненному расчету, оставались минуты работы под полной нагрузкой, как раз до середины разгона.

Я не спал. Лежал и слушал через переборку, как дежурный контур поет свое ровное, и прикидывал, что можно сделать за семь часов, если нельзя ничего сказать. Выходило немного. Проверить байпас я уже проверил, дважды. Расписание аварийных действий при потере наддува я знал наизусть еще с Академии, а к сегодняшнему дню знал его применительно к этому конкретному машинному, с его конкретной географией. Оставалось то, что оставалось всегда: быть в нужном месте в нужное время.

На отход я напросился сам. Это было несложно: стажер, который хочет постоять на запуске, выглядит как стажер, а не как человек, знающий будущее. Ярне поставил меня туда же, к байпасу, и в шесть двадцать мы пошли.

Разгон с «Огорода» легче, чем с «Пыльной»: гигант далеко, кольца провожают вежливо. Компрессор вышел на верха на шестой минуте, и я стоял, положив ладонь на вентиль, и слушал так, что у меня, кажется, шевелились уши.

Перевалка. Ровная, одиночная, знакомая. Вдох, спотыкание, выдох.

Десятая минута. Такт держится.

Пятнадцатая. Юсса что-то сказала по связи про эшелон, Ярне ответил, я не разобрал: я слушал.

Двадцатая минута. Наддув в номинале, температура в норме, перевалка одиночная, и по всем расчетам Мири мы уже четыре минуты как должны были ее потерять.

На тридцатой Ярне снял нагрузку с верхов, компрессор выдохнул и пошел вниз, на маршевый режим, ровно, буднично, с достоинством старика, который дотащил мешок до пятого этажа и не собирается это обсуждать. Разгон кончился. Отказ не состоялся.

Я стоял у байпаса и не знал, что я чувствую. То есть знал, но список был противоречивый: облегчение, огромное, во весь корпус; усталость, будто мешок тащил я; и еще что-то, тонкое и нехорошее, что я опознал не сразу и чему не обрадовался, когда опознал. Это было разочарование. Крошечное, подлое, инженерное: расчет не сошелся, а я уже жил, как будто сошелся.

Мири молчала до самой каюты. Для нее это было долго.

Когда она наконец подала голос, он был такой, какого я не слышал со времен экзаменационного разбора на третьем курсе.

— Доклад. Прогноз не реализовался. Отклонение фактического ресурса от расчетного превышает все три доверительных интервала. Формулирую прямо: я ошиблась. Не в данных. Данные подтверждаются: трещина есть, она росла, темп я сняла верно. Я ошиблась в том, чего не было в данных. Трещина остановилась. Я прокрутила запись отхода шестьдесят раз. «Тук-т» стал короче, Роджер. Седло перестало дышать. Так не бывает. Трещины в нагруженном седле не останавливаются сами. Он не имеет права работать.

— Он не знает твоей формулы. — Я задраил за собой люк.

— Это не смешно.

— Это не шутка. — Я сел на койку. Спать хотелось, как после двойной смены, но разговор был важнее сна, я это чувствовал по ее голосу. — Мири. Твоя модель, она с чего строилась? С чертежа шестой серии, с паспорта компрессора и со ста одиннадцати часов записи по всем трактам в сумме. Так?

— Так.

— А машине сорок лет. Из них тридцать ее чинили. Ты знаешь, что с ней делали все эти тридцать лет? Полный список?

Пауза.

— Нет. — Медленно, как она говорит, когда ответ не нравится ей самой. — В судовой документации ремонты клапанной группы отражены дважды, оба раза заводскими комплектами. Но…

— Но это документация. — Я подобрал ее «но», как упавший ключ. — А есть машина. Документация, это то, что машина обещала смете. А биография у нее своя.

Ответ мы получили через день, и получили даром, как получают все самое ценное. На вахте я подгадал момент, когда Ярне был в настроении рассказывать, и спросил, кивнув на компрессор, что у него по истории с клапанами: в журнале, мол, два ремонта, а звук такой, будто седла живут свою третью жизнь.

Ярне посмотрел на меня с интересом и вытер руки ветошью.

— Ухо или журнал?

— Сначала ухо. Потом журнал. Не сходятся.

— Правильно, что не сходятся. — Он отхлебнул из кружки. — Третья жизнь и есть. Восемь лет назад третье седло треснуло. Посреди контракта, ЗИПа нет, до станции с ремонтной базой четыре перехода. По уму, стоп машина и буксир. По деньгам, никак. Наплавили прямо на борту. Я наплавлял. Оснастки не было, грел по-своему, отпускал по-своему. Держит восемь лет. — Он усмехнулся куда-то в кружку. — В паспорт, сам понимаешь, такое не пишут. Наплавка не по регламенту, за нее по головке не погладят. Так и живем: в паспорте седло заводское, а в машине мое.