Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 14

Я распечатал календарь на станционном терминале за двадцать центов, принес на борт и повесил на переборку каюты, рядом с плакатом. Парень со световым мечом и сетка тарифных кварталов, вместе они смотрелись странно, но честно: между этими двумя полюсами я, собственно, и жил.

Второе письмо было от Дэйва, короткое, надиктованное, судя по ритму, на бегу: у него все хорошо, комбайнов уже не двести, а двести сорок, старший механик участка ушел на пенсию, и Дэйв теперь исполняющий обязанности, а это значит, что спит он по четыре часа и счастлив, как сурок в зернохранилище. В конце он ронял, между делом: «Твой адрес у меня теперь есть, так что жди. И это, Форк. Если у вас там на линии совсем кисло станет, ты знаешь, у кого двести сорок комбайнов и ни одного, кто их слышит».

— Приятно быть востребованным. — Мири успела раньше, чем я придумал Дэйву хоть какой-нибудь ответ. — Отмечаю: это уже второе предложение работы за три недели, считая вербовщика, которому Пруль сказал «занят». Ты становишься ликвидным активом, Роджер.

— Ты сейчас назвала меня «ликвидным активом».

— Я назвала тебя «нужным человеком». Тебе послышалось. Удали из памяти.

— У меня память не удаляет. Она у меня биологическая, что хочет, то и хранит.

— Сочувствую. Ужасная архитектура. Никакого контроля версий: одни воспоминания, и все главные.

Стоянка на «Крестовине» была короткая, сутки: выгрузка, погрузка на новую петлю, бункеровка, и «Пеликан» вставал под расписание снова, потому что лизинг не спит. Но в эти сутки уместился вечер, в который время окончательно сменило единицу измерения.

Мы сидели в кают-компании, после ужина, всем экипажем, что случалось реже, чем можно подумать: вахты. Хеда закрывала на планшете петлю, официально, с подписью капитана, и, закрыв, объявила буднично:

— Петля один, закрыта. Маржа в норме, фрахт с доплатой, штрафов нет. — Она глянула поверх планшета. — Приличная петля. Бывают хуже.

— За петлю. — Пруль поднял кружку с чаем, потому что на «Пеликане» в рейсовом цикле не пили ничего крепче, капитанское правило, о которое, по слухам, разбилось не одно поколение матросов. — Первая у стажера!

Выпили чаю. Церемония была смешная и серьезная одновременно, как все настоящие церемонии.

Чай был травяной, из Ботвиных запасов, и пах сеном, на котором кто-то долго и счастливо спал. Я спросил у Пруля вполголоса, давно ли на борту такой порядок, и это была ошибка: вполголоса Пруль не умеет.

— Давно ли! — Пруль развернулся ко мне всем корпусом, вместе с кружкой. — Ты слушай. Был у нас до Ярне стармех, здоровенный, голос как у сирены, и пил он так, что на «Крестовине» про него пели, а на «Пыльной» ему держали свой стакан, с гравировкой. И однажды ночью, на переходе, поднимает он тост за машину, прямо в машинном, а машина ему отвечает. Весь борт слышал! Вот так: ву-у-у. — Пруль показал, как ответила машина, и у камбузной двери Ботва перестал вытирать миску. — А утром капитан собрал на борту все, что крепче чая, сорок литров, и вылил в утилизатор. Рециркулятор после этого неделю пах праздником. Неделю, Форк! Люди ходили трезвые, веселые и не понимали почему!

— Восемь литров. — Хеда сказала это в планшет, головы не поднимая. — Пах он ветошью.

— Песен тоже не было. — Юсса держала кружку обеими руками, грела пальцы, и смотрела не на Пруля, а в чай. — Тринадцать лет назад. Переход к «Тупику», ночь. Стармех был хороший. Чинил хорошо. К вечеру криво. В ту ночь он уснул в машинном на ящике, и вспомогательный контур час шел без глаза. Ничего не случилось. Утром капитан открыл журнал, увидел час пустой строкой и вылил что было. Все, у всех, со своим вместе. Чтоб не одному ему чай пить.

— А дальше? — Это спросил уже я, хотя Пруль открыл рот первым.

— Полгода держался. Потом сошел на «Крестовине» и к отходу не вернулся. Списали на берег заочно, с хорошей характеристикой. — Она отхлебнула. — Тринадцать лет тому.

Ярне, который этого стармеха не застал и знал его только по бумагам, повернул свою кружку на столе ручкой к себе и ничего не сказал.

— А поколения? — Пруль не сдавался, поднял палец, как на апелляции. — По слухам, об это правило разбилось не одно поколение матросов!

— Два, рыжий. — Юсса даже глаз от чая не подняла. — Ты второе.

Пруль захохотал первым и громче всех, с запрокинутой головой, так что чай плеснул ему на колено, и пока он его отряхивал, все еще смеясь, Тольд молча взял со стола чайник и долил всем по очереди, начиная с Ярне. Дальше история не пошла. При капитане, который наливает тебе чай, ее не стал продолжать даже Пруль.

— Сколько тебе осталось? — Юсса вставила это между двумя глотками. В голове у нее, похоже, стоял тот же счетчик, что у всех на этом борту.

— Семь петель. — Собственный голос я услышал будто со стороны.

Не «полгода». Не «двадцать одна неделя». Семь петель. Время пересчиталось само, без моего участия: неделя умерла как единица, месяц не родился, а жизнь стала измеряться оборотами маршрута, как пробег, и я вдруг понял, что так теперь будет всегда, что у каждого за этим столом внутри стоит одометр, а не календарь, и что Юсса свои тридцать один год наверняка держит в голове не годами, а какой-то своей, страшной цифрой петель, которую лучше не спрашивать.

— Семь. — Слово вышло у Тольда из паузы, в которой он явно что-то считал, и я не понял, одобрение это или просто учет.

Перед вахтой я заглянул в каюту, и Мири отчиталась за петлю по своей форме, которую она завела сама и никому, кроме меня, не показывала:

— Журнал, раздел «Пеликан», сводка первой петли. Пройдено: три станции, один газовый гигант по касательной, двадцать суток в рейсе, из них ходовых десять. Ошибок первого рода: одна, крупная, задокументирована. Потрачено тобой: ноль целых, двадцать центов на распечатку календаря. Хвалю. Утрачено тобой: все галеты в пользу пилота, но я отношу это на статью «обучение», у Юссы это дешево. Особое мнение составителя: лучшие три недели за пять лет наблюдений. Не по показателям. По голосу наблюдаемого.

— По голосу?

— По голосу. — Пауза перед следующей фразой была из тех, которыми она отмечает важное. — Ты стал разговаривать ниже и медленнее. Так ты разговаривал на Целине в хорошие дни, когда рейс удавался. В Академии у тебя этот голос был четыре раза за четыре года, я считала. Здесь, четыре раза за петлю. Делай выводы сам, я только веду учет.

Я хотел ответить что-нибудь дежурное и не ответил.

А когда я уже собирался вниз, на вахту, меня придержал Ярне. Он сделал это по-своему: не окликнул, а просто оказался в коридоре у трапа, со своей кружкой, в позе человека, который стоит тут случайно, и никто, включая его, в эту случайность не верил.

— Держи. — Он переложил кружку в левую руку, а правой протянул мне тетрадь.

Обычная вахтенная тетрадь, потрепанная, в масляных отпечатках, угол обложки оплавлен, и по этому оплаву я понял, что тетрадь старше моей стажировки, и сильно. Внутри, убористым почерком Ярне, шел список. Пронумерованный. Тридцать одна позиция.

— Доска в машинном, ты ее читал, я видел. Доска, это что мы должны смете. А это, — он кивнул на тетрадь, — что мы должны машине. Тут все, что в этом корыте держится на честном слове: что наплавлено, что подвязано, что живет на доноре, что просто старое и гордое. Смете это знать незачем, она расстроится. А тебе надо. Выучи. Не наизусть, наизусть глупо. Выучи так, чтобы руки знали, куда бежать. По этой тетради здесь живем. Понял?

— Понял. — Тетрадь я взял так, как берут то, чем с тобой делятся не по регламенту, а по доверию: обеими руками.

— Вернешь в конце стажировки. Или не вернешь, — Ярне уже уходил по коридору, кружкой вперед, и не оборачивался, — если к концу стажировки заведешь свою.

После вахты, в каюте, я открыл тетрадь под лампой. Почерк у Ярне был инженерный: буквы как крепеж, ровные, посаженные с одинаковым моментом. Я начал читать, и уже на первой странице понял, что спать этой ночью буду мало.