Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 19

Я лежал и слушал ее, а за переборкой лежал в темноте дока «Пеликан», сорокалетний, звенящий каждым шпангоутом на своей ноте, и я думал о том, что нас теперь на борту восемь: семь по судовой роли и одна по клеммной коробке, и что из всех восьми лучше всех его теперь слышит та, которой нет в списке.

Про семнадцатый шпангоут я на следующий день спросил Ярне. Осторожно, обиняками, в жанре «читал ночью тетрадь, а что у нас вообще по корпусу, в тетради все больше про машины». Ярне отреагировал на вопрос как на правильный:

— По корпусу у нас документально все чисто. — Слово «документально» он поставил в этой фразе так, как ставят предупреждающий знак. — А недокументально, спроси лучше, чего я не знаю. Борту сорок лет, я на нем двенадцать. Что было в первые двадцать восемь, я знаю из бумаг, а бумаги, ты уже понял, врут как умеют. Посадку жесткую он получал, это по клепке видно, силовой набор в средней части перетянут ремонтом. Когда, кем, почему в журнале корпуса про это ни слова, вопрос не ко мне. Я его принял таким. — Он посмотрел на меня внимательнее. — А что? Услышал что-то?

— Семнадцатый шпангоут. — Откуда я это взял, Ярне знать было незачем, и недоговаривал я как можно короче. — Тон ниже соседей. Глухой.

— Ухом? — Ярне прищурился. — Через обшивку, ладонью? Ну-ну. Семнадцатый, значит. — Он помолчал. — Я его тоже не люблю, семнадцатый. Сформулировать не могу, за что, двенадцать лет не могу. Ходишь мимо, и как будто человек в комнате, который все время молчит. Был у меня борт, «Косарь», новый, по бумагам здоровее нашего. Там балка тоже звучала не в тон соседкам, и я тогда…

Он не договорил. Достал из кармана ветошь и вытер руки, хотя руки у него были чистые, и вытирал их дольше, чем вытирают грязные. Я ждал. Продолжения не было.

— Запиши в тетрадь, раз слышишь. Позиция тридцать три: шпангоут семнадцать, тон глухой, причина не установлена, наблюдать. И вот что, стажер. Таких записей не стесняйся никогда. Половина моей тетради начиналась со слов «не знаю, что это, но не нравится». Вторая половина, это когда узнал.

Мири дождалась отбоя и только тогда, тихо:

— Спасибо. Запись в журнале сделана. Формулировку зачитать?

— Зачитай.

— «Сегодня мне дали послушать, как устает металл. Теперь я знаю, на что уходит время: оно уходит в ноты». Конец записи. Спокойной ночи, Роджер.

Закрывали док торжественно: узловой бригадир обходил борт с обходным листом, и подпись на этом листе собиралась, как дань, с боем за каждую строку. Хеда оспорила две позиции («чистка выполнена частично» превратилось в «выполнена», после того как бригадир лично слазил в короб и убедился, что частично, это у него в ведомости, а в коробе полностью), Ярне отспорил манометр, Ботва предъявил грядку в состоянии «лучше, чем до вас», и к вечеру «Пеликан» был официально чист, поверен и допущен к эксплуатации еще на квартал. Пруль выиграл в собственном тотализаторе, угадав время подписания с точностью до двадцати минут, и был мрачен: выигрывать у самого себя, объяснил он, самый бедный вид выигрыша, ставки-то твои.

Стоянка после дока вышла длинная, двое суток: линия ждала груз под четвертую петлю, и в эти двое суток уместился вечер, который развернул мне всю бухгалтерию этого борта, как разворачивают чертеж: со всеми размерами и допусками.

Началось с наряда. Хеде под конец квартала полагалось провести инвентаризацию ЗИПа и расходников, работа на четыре руки, и вторые две руки достались мне, потому что Пруль от инвентаризаций бегал, как от прививок, а я, наоборот, напросился: хочешь узнать хозяйство, считай его. Мы сидели в кладовой у стеллажей, она диктовала, я лазил, сверял и наклеивал бирки, и где-то на втором часу, между «прокладки медные, сорок штук» и «герметик, шесть туб, годен до», хозяйство начало рассказывать о себе то, чего не пишут на бирках.

Сами бирки, кстати, были летописью. По почеркам на них читались эпохи, как по кольцам: вот косой размашистый почерк, это, сказала Хеда, писал стармех до Ярне, «хороший был механик, но пил, и почерк у него пил вместе с ним»; вот ровный ярневский крепеж из букв; вот несколько бирок рукой самой Хеды, экономным почерком человека, у которого чернила по смете; а вот на верхней полке, на ящике с надписью «переходники, разное», бирка совсем старая, полустертая, с завитушками, и на мой вопрос у Хеды нашлось два слова: «первый владелец». Ящик с завитушками я потом открыл: внутри лежали переходники под стандарты, которых больше не существует, аккуратно перевязанные, штук сорок. Их не выбрасывали сорок лет. На старом борту ничего не выбрасывают, потому что стандарт, которого больше не существует, это ровно тот стандарт, который встретится тебе в самый неподходящий момент.

— А кто он был, этот, с завитушками? — Бирку я держал на ладони, как держат чужое письмо, которое неловко и читать, и выбросить.

— Частник. — Хеда не подняла головы от планшета. — Своя линия, свой борт, вот этот. Бирки писал сам, всю кладовую. Фамилию на них не разберешь, завитушки съели.

— Он их писал так, как будто их будут читать вслух.

— Их и читали. — Палец Хеды сдвинулся по экрану на строку вниз. — Борт на окраине продают на ногах. Покупатель с продавцом идут по полкам, покупатель читает бирку вслух, продавец кивает, и прочитанное вписывают в купчую. Чего вслух не прочли, того на борту как бы и не было. Переклеишь бирку, и уже не докажешь, что вещь та самая. Поэтому старую бирку не трогают, пока цела вещь. Эту читали вслух при каждой продаже.

— А их много было?

— Первый владелец держал его долго. Потом еще одни руки, ненадолго. Потом контора: у нее таких бортов полстенки стояло, и капитан наемный. У конторы мы с Тольдом его и взяли. Тольд читал, я вписывала. Читал с утра до ночи и к машинному охрип.

— А Юсса? — Это вырвалось само: Юсса на этом борту казалась мне старше переборок.

— Юсса была. — Хеда отметила что-то против герметика. — Сидела в пилотском кресле, когда мы поднялись на мостик, и чай у нее был уже налит. Бирки на ней не было. Тольд посмотрел на нее, посмотрел на чай и вслух читать не стал.

Я засмеялся прямо в стеллаж, и стеллаж ответил мне медным звоном прокладок. Хеда переждала с лицом, которое в шутке не участвовало, а следующую строку продиктовала с ошибкой: «герметик, семь туб», хотя туб было шесть и мы их только что пересчитали. Поправилась она сама, и до конца полки голос у нее был ровнее обычного. У Хеды, как я понял гораздо позже, так выглядел смех.

Попутно Хеда экзаменовала, у нее это выходило само: «прокладка шесть-двадцать два, от чего?» От фланцев магистрали, номенклатура комплекта. «Сколько их у нас?» Ноль, в заявке. «А если завтра понадобится?» Резать из листа, лист на третьей полке, паронит, толщина три. «Уже смотрел?» Смотрел. Пауза, кивок, и следующая полка. Кивки Хеды я к тому времени коллекционировал так же, как ее «в ведомость»: валюта редкая, зато не девальвируется.

— Втулки насосные, доноры, остаток два, — диктовала Хеда. — Было три, одну вы с Ярне съели. Новых не будет до квартала, запиши дефицит.

— Записал. А почему доноры? Новые же дешевле в итоге: донор, это лотерея.

— Потому что новых нет у поставщика узла. — Хеда не сбилась с тона, каким диктовала остатки. — Шестую серию сняли со снабжения четыре года назад. Все, что к ней осталось, это остатки складов, доноры с разборок и то, что Ярне делает руками.

Дальше, слово за слово, между полками, она рассказала мне линию. Без жалоб, тоном, каким читают накладную. Взяли они его восемнадцать лет назад в долю, треть своя, две трети лизинг; лизинг с тех пор рефинансировали дважды, и оба раза, сказала Хеда, «на условиях, о которых умные люди предупреждали, а неумные подписали, потому что выбора не было». Маршрут у линии был когда-то другой, жирнее, но жирные маршруты забрали перевозчики покрупнее, у которых борта новее и страховые ставки ниже, а «Пеликану» осталась петля: «Пыльная», «Огород», «Тупик», три станции, которым, как и нам, деваться некуда. Дочь у них взрослая, на центральных, не летает, «умная, в мать», сказала Хеда без улыбки, и по тому, как она это сказала, было ясно, что тема закрыта.